— Стремные они. Кто крутой, кто упакованный.
— Ясно.
— Слушай, ты еще не уходишь?
— Нет.
— Ты не против, если я пока…
— Пока… что?
— Так не против?
Мы перешли на кухню. Алёна сняла с полки пластмассовую склянку, высыпала в нее пачку синуфеда[19], растолкла, тщательно отмерила тридцать кубиков воды и десять уксуса, добавила полтора гаража марганцовки.
— Ты знаешь, я тут видела рекламу синуфеда. С белым слоном.
Она поставила банку поближе к еще теплой плите, и мы вернулись в комнату.
— Интересно, почему это ты ничем не долбаешься?
— Не знаю.
— Ты знаешь, мы тут с Катей шли вечером, и я ей говорю: чего-то холодно, пойдем быстрее. А она говорит: чего-то мы с тобой ломанули.
Мы засмеялись. Потом стало тихо. Я выпил еще джина.
— Как Англия?
— Ничего. Холодно уже.
— Зато у нас сплошной хамсин.
Я снова закурил. Это было исключительным свинством, что я пришел к ней со своими проблемами. Но мне было тут хорошо; неожиданно это оказалось сильней меня. Алёна тоже закурила.
— Ты понимаешь, что живешь с женщиной, которую не любишь?
— Я ее любил.
— Тем хуже.
Во дворе кто-то чихнул и выругался. Алена стряхнула пепел в чашку.
— Скажи, ты тоже считаешь меня блядью?
— Нет.
— Я знаю, что нет. Такие вещи чувствуешь кожей. А ведь стоило бы.
— Стоило бы считать?
— Стоило бы считать.
Мы курили молча. Прошло двадцать минут. Алена посмотрела на часы, встала, и я опять услышал скрип открываемого холодильника. Еще через минуту она принесла свою склянку в комнату, достала шприц, сосредоточенно навертела куклу. Выбрала белое.
— Сколько? — спросил я.
— Пятнадцать кубиков. Если не вставит, потом догонюсь.
[19] Израильское лекарство от насморка на эфедриновой основе.