— Нет, с меня довольно! — визгливо выкрикнул Бознби. — Просто мурашки по коже бегают. Ник, старина, ты теперь сам справишься. Выбирай кого хочешь. Мы еще увидимся.
С первого взгляда казалось, что карликов целая толпа, но после ухода Бознби я понял, что на самом деле их не больше десяти. Вначале было шумно, так как они переговаривались и смеялись, но теперь сразу смолкли и стояли тихо, не спуская с нас глаз. Все они были того же типа, что и наш Барни, — большеголовые, с маленьким туловищем, на коротких ножках; двое или трое были похожи на Барни как две капли воды. Некоторые имели вид преуспевающих, хорошо одетых кукол, другие выглядели обтрепанными и не то нервничали, не то сердились; один — с огромным нависшим лбом, бегающими глазами и слюнявым ртом — был явно ненормален. Я хоть и подмечал эти различия между ними, но все происходящее казалось мне каким-то кошмаром. (Еще много лет спустя они продолжали являться мне в сновидениях.) Я обходил их, спрашивал имена, что-то записывал, но соображал довольно плохо. Я и с Барни-то порой чувствовал себя не в своей тарелке, а здесь мне чудилось, что их не десять, а десять сотен. Правда, я искренне жалел их и даже испытывал странное чувство стыда за то, что я не такой; и все-таки именно эти бедные человечки вносили что-то жуткое и в атмосферу комнаты, и в сумерки, и в нашу с дядей Ником сценическую жизнь. Именно здесь, задолго до того, как началась новая глава этой жизни, прозвучала особая нота, словно отдаленный звук трубы, предвещавший будущее, и звук этот был зловещим. В тот день я, конечно, не подозревал, что во время новых гастролей с дядей Ником воспоминания вновь донесут до меня этот зловещий звук. В своем месте я расскажу, как это произошло. Тем временем дядя Ник был занят делом: его в любом обществе сочли бы человеком высокого роста, здесь же, расхаживая среди карликов, пристально разглядывая их и задавая вопросы, дядя выглядел сгорбившимся великаном; рядом неизменно держался Питтер, который при случае сообщал нужные сведения. Наконец они остановили свой выбор на одном карлике; он был очень похож на Барни, но не такой егозливый и глупый. Звали его Филипп Тьюби. Некоторые из карликов подняли шум, разразились упреками и от огорчения начали громко ссориться друг с другом.
— Достаточно, мистер Питтер, — сказал дядя Ник. — Пора кончать. Скажите им, что они могут расходиться. — Мы вышли, сопровождаемые сердитыми возгласами. — Я записал его имя — Филипп Тьюби.
— Думаю, на этого паренька можно положиться, мистер Оллантон, — сказал Питтер. — В балхэмской пантомиме им были довольны. Вы еще не знаете, когда он вам понадобится?
— Пока нет, мистер Питтер. Как только станет ясно, я дам телеграмму. Очень обязан вам за то, что вы предоставили такой большой выбор. Хотите сигару, мистер Питтер?
— Весьма благодарен, мистер Оллантон. — Он даже покраснел от удовольствия. — Это чрезвычайно любезно с вашей стороны. Благодарю.
Он проводил нас обратно в приемную, где мы могли лицезреть Джо Бознби, что-то выкрикивавшего в телефонную трубку.
— Я нашел одного, который может пригодиться, — сказал дядя Ник, когда Бознби кончил. — Питтер знает о нем. И обо всем позаботится, как только я телеграфирую. А теперь, Джо, как выглядит наша новая гастрольная афиша? Какие новости?
— Приглашены «Три-Рэгтайм-Три». Рады, что попали в середину программы, хотя имеют большой успех. Теперь насчет Лили Фэррис, Ник. Ее надо сделать гвоздем программы, старина. Они там в Ланкашире без ума от нее. И на первенстве настаивает не столько сама Лили, сколько ее аккомпаниатор и импресарио — Мерген, а он с виду хоть и мягок, на самом деле кремень.
— И я тоже, Джо.
— Знаю, Ник, — ты еще жестче. Но ты получаешь те же деньги, что и она… так чего тебе тревожиться? Для тебя зритель еще долго будет сбегаться, а она уже на краю скамьи. Уступи дамочке, старина, а? Договорились? Все!
Довольный своим успехом, зная, что главная контора одобрит его, Бознби подарил меня улыбкой, которая сразу же превратилась в хитрую ухмылку.
— Лили Фэррис, — слышите, молодой человек? Есть о ком помечтать, если, конечно, вам удастся угодить ей, а это не так-то просто. Видели ее?
— Да. Скучный номер.
— Молодец, — сказал дядя Ник. — Я тоже не вижу в ней ничего особенного. Ну ладно, нам пора.
— Одну минуточку, простите, дядя. — Я взглянул на Бознби. — Я к вам как-то заходил узнать насчет Нэнси Эллис, но старуха там ничего не знала и не желала слушать.
— Да, те, кто у меня не числятся, для нее вообще перестают существовать. А они от нас ушли. Конечно, крошка Нэнси тут ни при чем. Это все сестрица и ее дурак муж. Я постараюсь узнать, где они и что делают. — Он сделал пометку в блокноте. — А вы, юноша, в следующий раз не позволяйте Вайолет отпихивать вас. Спросите меня и не слушайте никаких «нет». Постойте-ка. Если я что-нибудь узнаю, куда вам сообщить? Где вы будете во время двухнедельного отпуска?
— Давайте я вам напишу.
Дядя Ник заглянул через мое плечо.
— Ты собираешься с кем-нибудь спать в Кеттлуэлле, малыш?
— Нет, я еду туда рисовать.
— Это что-то новое! — Но я видел, что он доволен. Дядя Ник всегда поддерживал мои мечты о живописи, и в конце концов через много лет я именно благодаря ему сумел стать профессиональным художником-акварелистом.
Джо Бознби взглянул на адрес, который я ему написал.
— Кеттлуэлл? Никогда не слыхал.
— О тебе там тоже никогда не слыхали, Джо, — заметил дядя Ник. — Ты для них как зулус для Лондона.
10
Джо Бознби любил меня не больше, чем я его, но дядя Ник был одним из самых популярных артистов, поэтому можно было из-за меня чуть-чуть побеспокоиться, хотя, наверно, адрес Нэнси в Хемстеде нашел Питтер. Я получил его уже в Кеттлуэлле и спустя некоторое время написал ей еще раз. Это опять было длинное письмо, где я прежде всего упомянул о ее странном поведении в Плимуте, а потом подробно описал свое времяпрепровождение: длинные прогулки, этюды и нечто лучшее, чем этюды, — обильные ужины в кабачке, куда я возвращался, когда смеркалось, и где встречал занятных людей. А в конце добавил, что, по моему разумению, все это радовало бы и ее и что я всегда думаю о ней. Не берусь судить, хорошее ли получилось письмо; но мне хотелось, чтобы оно было хорошее.
Непосвященным, недостойным и неведающим должен сообщить, что Кеттлуэлл находится в Верхнем Уорфдейле и что окрестности его неслыханно красивы. В 1914 году, когда болотные тропинки еще не стали автомобильными дорогами, места эти казались глухими и нетронутыми. Я приехал, пожалуй, слишком рано, кроме того у меня сильно мерзли руки, и день-другой было темно и слякотно. Но мой приезд сюда на свободные две недели был самым разумным и бодрящим поступком за все время, что я работал с дядей Ником. Он окрылил меня и подбодрил. Острей, чем когда-либо, я почувствовал, что я — художник, пусть не талантливый, но способный; я ходил на этюды в любую погоду, кроме проливного дождя, и возвращался усталый, но счастливый, чтобы насладиться ароматом яичницы с салом и курить, подремывая, в мирном свете керосиновой лампы. Все варьете и «Эмпайры» казались далекими и почти неправдоподобными. Я словно жил в иной стране и дышал иным воздухом. И если я лишь мимоходом рассказываю об этой передышке, то не потому, что забыл о ней, ибо многое от нее вошло в самую плоть и кровь моего существования, но потому, что она не имела никакого отношения к жизни на сцене варьете, оттого и нет ей места в моем рассказе.
Но когда мне пришлось покинуть эти места, я знал, что здесь, среди высоких гор и болот, я обрел поддержку, очищение и душевную ясность. Только тогда я еще не подозревал, как скоро мне понадобятся накопленные там силы.
Книга третья