Лавочка закрывается: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мелисса с вызовом сказала, что хочет сохранить этого ребенка, а время, оставшееся на то, чтобы обзавестись ребенком, и у нее, и у него было не безгранично.

— Но как это могло случиться? — сетовал Йоссарян в конце своего Путешествия по Рейну. — Ты говорила, что у тебя перевязаны трубы.

— А ты говорил, что у тебя оперированы протоки.

— Я шутил.

— Я этого не знала. Значит, я тоже шутила.

— Гм-гм, извините меня, — сказал Уинклер, когда Йоссарян уже не мог выносить это дальше. — Нам нужно закончить одно дельце. Йоссарян, я всем вам обязан. Сколько денег вам нужно?

— За что?

— За то, что вы устроили мне эту встречу. Я ваш должник. Назовите вашу сумму.

— Мне ничего не нужно.

— Это справедливо.

29

МИСТЕР ТИЛЬЮ

Безопасно и уютно устроившись после смерти в собственном мире, мистер Джордж К. Тилью, умерший почти восемьдесят лет назад, испытывал удовольствие, созерцая свои владения и наблюдая, как идет время, потому что время не шло. Его золотые часы на золотой цепочке с брелоком из гелиотропа в виде зуба неправильной формы служили ему только украшением; он носил их в кармане жилета и никогда не заводил.

Конечно, между событиями были временные интервалы, но измерять их не было никакого смысла. Обе русские горки — его «Ущелье дракона» и «Торнадо» — и его «Лошадки Стиплчеза», которыми управляли константы силы тяжести и трения, работали от начала и до конца каждого запуска без каких-либо заметных изменений, как неизменными были и прогулки в лодке по воде в его «Туннеле любви». Он, конечно, мог изменять продолжительность поездки на карусели «Эльдорадо» и увеличивать или уменьшать круги «Кнута», «Гусеницы», «Водоворота» и «Кренделя». Стоимость при этом не увеличивалась. Здесь ничто не портилось. Железо не ржавело, краска не шелушилась. Нигде не было ни пыли, ни мусора. Его рубашка со стоячим воротником всегда была чистой. Его желтый дом выглядел таким же свежим, как и в тот день, пятьдесят лет назад, когда он, наконец, перенес его к себе вниз. Дерево здесь не коробилось и не гнило, окна не перекашивались, стекло не билось, с водопроводных труб никогда не капало. Лодки его не протекали. И дело было не в том, что время замерло. Времени здесь вообще не существовало. Мистер Тилью пребывал в восторге от неизменности, вечной стабильности. Это было такое место, где люди никогда не старели. Здесь всегда будут новоприбывшие, и их число никогда не уменьшится. Это было мечтой концессионера.

Когда он вернул себе свой дом, на земле не осталось ничего, что он бы хотел и не имел. Он был в курсе всего, что происходило наверху, благодаря своему счастливому знакомству с генералом Лесли Гроувсом, который, приезжая по своей железнодорожной ветке на своем частном поезде, периодически заглядывал к нему поболтать и получить удовольствие от предлагаемых развлечений. Генерал Гроувс привозил газеты и еженедельные журналы, которые просто исчезали в никуда, как и весь остальной мусор, после того как мистер Тилью пробегал лишь те попадавшиеся крайне редко истории, что своей необычайностью заслуживали его внимательного прочтения. Не менее пунктуально — день в день, раз в три месяца — навешал его некто мистер Гэффни, хороший знакомый совсем иного рода, работавший частным детективом и приезжавший узнать у мистера Тилью все, что удастся. Мистер Тилью сообщал ему далеко не все. Мистер Гэффни был весьма примечателен своей благовоспитанностью и манерой одеваться, и мистер Тилью с нетерпением ждал того часа, когда мистер Гэффни переселится к нему навсегда. Иногда генерал Гроувс приезжал с каким-нибудь гостем, с которым, по его мнению, мистеру Тилью следовало познакомиться заблаговременно. У мистера Тилью в избытке имелись знакомства как среди мужчин, так и среди женщин, и он не испытывал никакой потребности в священниках, а потому не почувствовал себя обиженным, узнав, что капеллан, о котором ему рассказывал генерал Гроувс, отклонил предложение быть представленным ему, мистеру Тилью. В большем салоне одного из двух железнодорожных вагонов, где размещалось элегантное обиталище генерала Гроувса, мистер Тилью имел возможность развлекаться самым необыкновенным образом — глядя сквозь стекло любого из окон и, когда он освоился с пультом управления, рассматривая практически любое место на земле. Обычно ему хотелось смотреть только на Нью-Йорк, в основном на те части Бруклина, о которых он думал как о своем излюбленном месте развлечений и о месте своего упокоения, — это были район гуляний на Кони-Айленде и Гринвудское кладбище неподалеку от бруклинского Сансет-парка, куда его и положили в 1914 году, но, как он мог теперь самодовольно утверждать, всего лишь временно, на отдых.

Площадка, на которой стоял его дом, осталась пустой, на ней теперь расположилась стоянка для приезжающих сюда в разгар сезона посетителей, у которых теперь были автомобили. Там, где когда-то процветала и купалась в славе его сверкающая земля чудес, теперь функционировали объекты, гораздо менее значительные. Куда бы он ни посмотрел, он не видел под солнцем ничего такого, чему он мог бы позавидовать. Его позолоченный век прошел. В конце эры он видел упадок и коррозию. Если Париж, как он любил когда-то повторять, был всей Францией, то Кони-Айленд летом явно перестал быть всем миром, и он поздравлял себя с тем, что вовремя убрался оттуда.

Он мог играть цветом предметов в окнах железнодорожного вагона генерала Гроувса, мог видеть, как чернеет солнце, а луна обретает кроваво-красный оттенок. Очертания современных больших городов претили его пониманию красоты и пропорциональности. Он созерцал воспаряющие ввысь здания и никому не принадлежащие гигантские коммерческие предприятия, и их вид вызывал у него отрицательное отношение. Люди покупали акции фондов, которые невозможно было увидеть, и эти акции не имели никакого отношения к собственности или управлению. Сам он, в соответствии со своим пониманием масштаба и ответственного нравственного поведения, всегда вкладывал свои силы и деньги только в такие проекты, которые были подконтрольны лишь ему, и с единственной целью — чтобы завладеть тем, что он мог видеть и чем мог владеть, а что касается удовольствия и радости, то пусть их испытывают другие.

Сейчас он был куда состоятельнее, чем бедняга Рокфеллер и деспотичный мистер Морган, отдавшие свои богатства наследникам, а свою веру — добродушному Верховному Существу, присматривающему за хорошо воспитанным человечеством; теперь они жили, сожалея о содеянном.

Мистер Тилью мог бы им давно об этом сказать, не уставал и в самом деле говорить им мистер Тилью.

Мистер Тилью всегда держал под рукой блестящий новенький десятицентовик для мистера Рокфеллера, который, хотя дней здесь и не было, почти ежедневно приходил к нему клянчить деньги, затеяв запоздалую борьбу за возвращение себе всех тех блестящих новеньких десятицентовиков, что он раздавал направо и налево в тщетных и никчемных потугах завоевать благодарность общества, которая, как понял он теперь, ему вовсе не была нужна.

Мистер Морган, вечно пребывая в ярости и сверля мир своим пронзительным взглядом, был твердо убежден, что случилась какая-то дьявольская несправедливость, жертвой которой он стал по недоразумению. Как заведенные часы, хотя здесь и не было заведенных часов, он неустанно требовал, чтобы ему сообщили, не доставлены ли еще из высоких сфер распоряжения, исправляющие его положение. Он не привык к подобному обращению, с мрачным удивлением и глупым упрямством сердито напоминал он, когда ему сообщали, что распоряжения еще не прибыли. Он не сомневался в том, что его место на небесах. А он попал к Дьяволу и Сатане.

— Неужели вы думаете, что Бог мог совершить ошибку? — вынужден был, наконец, заметить мистер Тилью.

Хотя недель здесь и не было, прошла почти целая неделя, прежде чем мистер Морган смог найти ответ.

— Если Бог может все, то он может совершить и ошибку.

Мистер Морган кипел от гнева, держа в зубах незажженную сигару — ведь теперь мистер Тилью никому не разрешал курить. У мистера Моргана была колода игральных карт, которую он никому не давал, и хотя часов здесь не наблюдали, многие часы он проводил в одиночестве, раскладывая пасьянс в одной из гондол сверкающей карусели «Эльдорадо», первоначально сделанной для германского императора Вильгельма II. Одна из наиболее бросающихся в глаза колесниц на этом колесе фортуны, которое никогда никуда не катилось, все еще была помпезно украшена императорским геральдическим венчиком. С императором на борту карусель всегда играла Вагнера.

Более теплые чувства испытывал мистер Тилью к двум авиаторам времен Второй мировой войны, одного из них звали Малыш Сэмпсон, а другого — Макуотт; на Кони-Айленд всегда приходило множество отпущенных на побывку моряков и солдат, и в «Стиплчезе» им были рады. Мистер Тилью всегда радовался любому новичку, прибывающему со старого Кони-Айленда; порадовался он и прибытию внушительного новичка Люиса Рабиновица, который сумел освоиться за рекордно короткое время и признал главенство Джорджа К. Тилью.

Мистер Тилью наслаждался в компании подобных добродушных личностей и часто присоединялся к ним, когда те совершали свои головокружительные кульбиты на «Торнадо» и «Ущелье Дракона». Для отдыха и в неустанных инспекционных трудах он часто возвращался по своему «Туннелю Любви», направляясь в темную нору, над входом в которую висели мрачные изображения похитителя, укравшего ребенка у Линдберга, а теперь восседавшего на электрическом стуле, и мертвой Мерилин Монро на постели; он плыл в свой музей восковых фигур на «Острове Смерти», чтобы, возвращаясь в прошлое, найти там свое будущее. Он не испытывал внутреннего протеста — абсолютно никакого — против того, чтобы занять место рядом с Авраамом Линкольном и Ангелом Смерти, где он, вероятно, окажется лицом к лицу с нью-йоркским мэром по имени Фиорелло Г. Лагуардия и президентом Франклином Делано Рузвельтом в более молодые его годы, с этими смертными из прошлого, которые ждали его впереди, в его будущем. Они появились, когда его время уже истекло, как, например, похититель и Мерилин Монро. Мистер Тилью никак не мог заставить себя сказать, что человек, обосновавшийся сейчас в Белом Доме, был еще одним гаденышем, но не мог он это сделать по той лишь причине, что ни он, ни Дьявол не пользовались неприличными выражениями.

У мистера Тилью было пространство для дальнейшего роста. Под ним находились ледяное озеро и пустыня раскаленного песка, один-два покрытых грязью луга и река кипящей крови, а еще одна — с кипящей смолой. Были там и непролазные лесные дебри, которые он мог прибрать к рукам, если бы знал, что с ними делать; в них росли деревья с черными листьями, обитало несколько леопардов, лев, трехголовая собака и волчица, но упрятать их в клетки было невозможно, что исключало всякую мысль об устройстве зоопарка. Но его воображение было уже не таким услужливым, как прежде; его одолевали страхи, что он стареет. Когда-то он процветал, используя символы, был привычен к абстракциям. Его аттракцион «Стиплчез» на самом деле вовсе не был стиплчезом, его парк не был парком. Призы на его аттракционах были призами только при условии общего притворства. Продуктом его деятельности было удовольствие. Его «Торнадо» вовсе не был торнадо, его «Ущелье Дракона» не было ущельем. Никто и не считал, что они были тем, чем назывались, а он и представить себе не мог, что бы он стал делать с настоящим торнадо, или подлинным ущельем, или живым драконом. Он не был уверен, что смог бы найти источники веселья в пустыне раскаленного песка, огненном дожде или реке кипящей крови.

Возвращение дома все еще переполняло его гордостью за свое терпеливое упорство. На это ушло тридцать лет, но там, где времени не существует, его всегда оказывается в достатке.

Дом был сооружен из желтого дерева, имел три этажа и чердак под остроконечной крышей. Никто, казалось, так и не сказал ни слова, когда первый этаж его дома исчез и трехэтажный дом стал двухэтажным. Проходившие мимо жители соседних кварталов иногда все же обращали внимание на то, что буквы на вертикальной части нижней ступеньки вроде бы уходят вниз, как оно и было на самом деле. К началу войны его имя исчезло почти наполовину. Во время войны молодые люди ушли на военную службу, многие семьи повыехали, и мистер Тилью не преминул воспользоваться предоставившейся ему возможностью. После войны никто уже не удивлялся при виде пустыря — ставшего впоследствии автостоянкой — на том месте, где когда-то находился дом. Когда вскоре после этого исчез и его парк аттракционов «Стиплчез», а потом закрылся и кинотеатр мистера Тилью, его имя уже ушло с острова и исчезло из людской памяти.

Теперь, владея всем, чем он хотел владеть, и обитая в собственном доме, он был объектом зависти своих Морганов и Рокфеллеров. Его завораживающие кривые зеркала никогда не искривляли ни его, ни его билетеров.