Моя мать и мать Алисы обменялись еще парой-тройкой банальностей на тему относительности такого понятия, как опасность. Их беседа больше всего напоминала диалог между немым сербохорватом и глухим техасцем. Наверное, именно поэтому они так щедро расточали друг другу улыбки. Каждая из них с интересом открывала для себя неведомый доселе мир. Жерар уставился на мою мать. Странно, но мне показалось, что ее рассказ о бродячей жизни его прямо-таки покорил. Послушав еще немного, он осмелился ее перебить:
— А где же вы там достаете «Фигаро»?
Моя мать захохотала как сумасшедшая. Алисин отец не скрывал удовольствия — наконец хоть кто-то оценил его юмор. Тут и мой отец подоспел из ванной и присоединился к застолью. Разговор вернулся в общее русло. Жерар поведал, что занимается бизнесом, и мои родители его за это не осудили. Мы подали десерт. Кофе они решили пить, перебравшись на наш красивый новый диван. Нас с Алисой больше не существовало. Играйте, дети, и не мешайте взрослым.
В общем, наши родители моментально нашли общий язык. Мы прямо обалдели: никакого культурного шока, которого мы так боялись, сплошное взаимопонимание. Мои мать с отцом и родители Алисы обычно проводили время в обществе людей, похожих на них как две капли воды. Впервые за долгие годы им выпал шанс вырваться за рамки собственных предрассудков, и они радовались этому как глотку свежего воздуха. Мы с Алисой перестали что-либо понимать. Они уже перешли на «ты» — еще чуть-чуть, и начнут приятельски хлопать друг друга по спине. От усталости мы едва держались на ногах, но делать нечего: наши позевывания были бессильны внести разлад в запущенный механизм зарождавшейся дружбы.
Через некоторое время наши предки все-таки вспомнили (спасибо большое!) о нашем присутствии. Между прочим, — мелкая, но существенная деталь — они торчали у нас дома. Алиса, совершенно измотанная, сидела положив голову мне на плечо. Эта ее поза и послужила причиной последовавшей бури. Сейчас все объясню. Мать посмотрела на мою невесту и пришла в умиление:
— Ах, до чего же она хорошенькая…
— Моя дочь! — горделиво подтвердила Элеонора.
— Заметь, мой сын тоже очень даже ничего, — сочла нужным уточнить моя мать.
— Прекрасная пара! — подвела итог Алисина (или это была моя? — все матери говорят примерно одно и то же).
Помню, после этого они начали нас разглядывать увлажнившимися от волнения глазами, словно до них только сейчас вдруг дошло, что жизнь пролетела и они сидят в гостях у собственных взрослых детей. Растерявшись под их пристальными взглядами, мы улыбались, как два подростка. И вот в самый разгар этого торжества семейной приязни мой отец неожиданно спросил:
— Слушайте, а как вы познакомились?
Ни Алиса, ни я не нашли в себе сил сразу ответить на этот вопрос. Помехи, засевшие в мозгу с прошлого раза, не давали нам собраться с мыслями, и мы молчали, продолжая идиотски улыбаться. Так и получилось, что инициативу взял на себя Жерар. Горя желанием показать, что прошлое осталось в прошлом и все забыто и прощено, он позволил себе пошутить:
— В клубе групповухи, вот где они познакомились!
Но, произнося эту фразу, он не учел, что мои родители не имели ни малейшего понятия о подоплеке этой милой шутки. И потому смотрели на него несколько удивленно. Вот тут-то и надо было все им объяснить, но, сам не знаю почему, мы не проронили ни слова, только сидели и смущенно моргали глазами. Впрочем, настоящее смущение поджидало нас впереди. Когда мой отец, уставившись на меня, проговорил:
— Ни капли не удивляюсь! Ты, Фриц, достойный сын своих родителей!
Элеонора чуть в обморок не хлопнулась. Вся вечеринка мгновенно предстала перед ней в новом свете. Она сочла, что сидит на диване слишком близко к моим родителям. Вскочив с места, она решительно произнесла:
— Ну все, нам пора.
— Вот именно, — подтвердил Жерар.
Возникшая неловкость так и не рассеялась. Алисины родители торопливо одевались. Прием завершился сокрушительным фиаско, хуже того — фиаско с дурным запашком. Да что ж такое творилось между нами с Алисой, чтобы наша способность вызывать катастрофы достигла таких высот? Мы стремительно шли ко дну, и я сделал последнюю отчаянную попытку спасти закупленную в «Икее» мебель:
— Да нет же! — крикнул я. — Мы с Алисой познакомились, потому что не любим лососину! Терпеть не можем!
Я не очень хорошо расслышал, но, по-моему, Элеонора пробурчала себе под нос что-то вроде: «Сумасшедший дом!» И ее худощавый белесый силуэт растаял в темноте лестничной площадки. Мрак поглотил ее — свет в подъезде не горел.
11
Алиса много работала: давала уроки немецкого на дому, а в оставшееся время преподавала в коллеже на окраине, в так называемом проблемном районе (что внушало ее матери неподдельный ужас). Я получил повышение в «Ларуссе» (что внушило неподдельный ужас моей матери). Мы жили вместе. И постепенно начала приобретать все большую привлекательность мысль о том, что недалек тот день, когда нам, вполне довольным этой прекрасной нормальной жизнью, захочется пожениться и произвести на свет мальчика, который будет играть в футбол, или девочку, которая будет играть на фортепиано. Как-то утром, размышляя об этих материях, я сказал себе: «Эге, Фриц! Похоже, ты стал взрослым мужчиной». Затем вспомнил о Селине и сделал маленькое уточнение: «Ты стал взрослым мужчиной с большими заморочками».
Тело Селины я знал наизусть. То, что поначалу представлялось ни к чему не обязывающим сексуальным пикником, неумолимо превращалось в рутину. И у меня все чаще возникало странное чувство, что настоящая моя любовница — Алиса. В общем, пора было кончать с этой связью. Но Селине как-то удавалось уговорить меня потянуть еще и не рвать с ней отношений. Теперь-то я понимал, что они превратились в нечто большее, чем простое слияние тел, и мысль о том, что я могу ее бросить, была ей непереносима. Селина физически не допускала ее. Утверждала, что любит своего мужа, а со мной всего лишь развлекается, но до меня уже дошло, что нельзя верить в легкомыслие женщины, которая отдается тебе так, как отдавалась мне Селина. И я уступал — из трусости, по привычке и в силу своей мужской натуры.
Мы пытались разнообразить наши постельные игры, особенно Селина. В своих стараниях вдохнуть жизнь в агонизирующее влечение она выглядела почти жалкой. Мы были как две свечи, которые догорают, да все не могут догореть, — две свечи, создающие обманчивое впечатление, что они не погаснут никогда, что крошечный огонек, озаряющий воск, будет трепетать вечно. Не знаю, кому принадлежит высказывание: «Только свечи знают тайну агонии», но мы с Селиной именно этим и занимались — все глубже проникали в тайну агонии.
Она не задавала мне вопросов о том, как я живу, а я строго-настрого запретил ей посылать мне эсэмэски по вечерам и в выходные. И все-таки я не знал покоя. Постоянно ощущал ее гнетущее присутствие в своей жизни. Та, которая была неиссякаемым источником легкости, превратилась в тяжкое бремя. Правду говорят, что поначалу все легко; счастье надо мерить на вес — хочешь узнать, в каком состоянии твоя любовь, прикинь, какие гири ее уравновесят. Одним словом, Селина серьезно омрачала мое существование, тем более что она — не буду скрывать — перешла к угрозам. Не прямым, не в лоб, но она явно мне угрожала — коварными намеками и взглядами. Если я откажусь с ней встречаться, она пойдет и расскажет все Алисе. Это был чистой воды шантаж. Самое противное, что я должен был расплачиваться за чужие грехи. За ее Харольда, которого я знать не знал. Его поведение давило на меня, как будто мы были поставленными рядом костяшками домино. И я имел все основания опасаться, что окажусь последним в ряду и именно на меня свалится вся длинная цепочка чужих разочарований.
Все это не могло не сказываться на наших отношениях с Алисой. И хотя ссорились мы теперь намного меньше, стычки между нами продолжались. Виноват в них большей частью бывал я, вернее, мой вспыльчивый характер. Алиса часто спрашивала, почему у меня плохое настроение, и я умирал от желания признаться ей во всем, рассказать о Селине и освободиться от груза, мешавшего мне спокойно смотреть в будущее. Но я отлично понимал: мое признание причинит ей такую боль, что дело кончится разрывом. Этого я допустить не мог. Приходилось наслаждаться счастьем, постоянно прислушиваясь к собственному сердцу, в котором тикал поставленный на обратный отсчет хронометр несчастья.
Я пришел домой уставший как собака. Это был один из тех вечеров, когда тебя охватывает какое-то душевное отупение. Когда смотришь по телевизору всякие ужасы, творящиеся на свете, и ворчишь, что у ведущего идиотская стрижка. В такие вечера ощущаешь себя частью самодовольного западного мира, погрязшего в мелких шкурных интересах. В такие вечера в крови преобладает холодный цинизм. У Алисы опять сидел ученик. Старшеклассник по имени Бенуа — он в этом году заканчивал лицей и хотел подтянуть немецкий, чтобы поступить на подготовительное отделение высшей школы с преподаванием на двух языках. Поразительно, как одни и те же вещи могут попеременно вызывать в нас то восторг, то ненависть. Раньше звуки немецкой речи, встречавшие меня с порога, воспринимались мною как пароксизм семейного счастья — так некоторые мужчины, приходя с работы, впадают в экстаз от несущихся с кухни ароматов телячьего бланкета. Я обожал, сидя в гостиной, прислушиваться к незнакомым словам, убаюканный незамутненным романтизмом. Но сегодня я ничего не желал слушать. Этот день высосал из меня все соки, и я бы предпочел, чтобы Алиса преподавала искусство молчания.
Я ходил по квартире как медведь и громыхал предметами, неосознанно выражая свое недовольство. Алиса жутко разозлилась. У нас с ней вообще настроения менялись без всякого перехода. Вот и сейчас, вместо того, чтобы вежливо поинтересоваться, что со мной случилось, она примчалась, обожгла меня ненавидящим взглядом и завопила:
— Фриц! Ты не можешь вести себя потише? У меня урок, если ты не заметил!