— Давно ты замужем? — спросил я немного позже.
— Откуда ты знаешь, что я замужем?
— У тебя на пальце обручальное кольцо.
— Я замужем десять лет.
— Ты несчастлива в браке?
— Я счастлива сейчас.
Слово «сейчас» она произнесла по слогам: «сей-час», словно старалась продлить настоящее.
Не знаю, заслуживала ли статьи в «Ларуссе» жизнь Селины Деламар, но я намеревался заняться ее изучением. Процесс будет медленным и долгим. Мне придется доискиваться до истины, разрешать противоречия и преодолевать сопротивление материала. В конце концов я смог бы написать примерно следующее: юной девушкой она приехала в Париж и поступила на факультет маркетинга, почти сразу начала работать в «Ларуссе», жизнь представлялась ей полной блестящих возможностей, особенно в то чудесное время, когда она познакомилась с Харольдом — англичанином старше ее на несколько лет, они поцеловались на рассвете, дали друг другу обещание вскоре снова увидеться и действительно увиделись, потому что обещания надо выполнять, поужинали вместе, и она выглядела печальной, потом они еще раз отправились ужинать, но печальной она больше не выглядела, пошли в кино на фильм о любви, потом еще раз пошли в кино, уже на комедию, — целая жизнь в двух фильмах, — в те дни, когда начиналась их любовь, они без конца обменивались эсэмэсками и с замиранием сердца ждали телефонных звонков, слова становились все нежнее, так что они перестали писать и разговаривать перестали, а стали целоваться, и им было очень хорошо, потом стало не так хорошо, а потом опять хорошо, они оставались ночевать друг у друга, то у него, то у нее, куда было ближе добираться с очередной вечеринки, они ничего не планировали, она продолжала встречаться со своими друзьями, а он — со своими, собрались съездить в отпуск, и, раз уж все складывалось так хорошо, решили жить вместе, это было чудесно — просыпаться рядом каждое утро, ему нравилось смотреть, как она в одних трусиках бегает по квартире, нравились экзотические блюда, которые она готовила, им казалось, что повседневность — прекрасный недостижимый оазис, и он сделал ей предложение, а она заплакала, потому что это был самый прекрасный день в ее жизни, Селина Деламар в молодости была очень романтичной, в тот день они были очень счастливы, так счастливы, что даже пугались своего счастья, и она думала, что все так и будет продолжаться, что будущее расстилается перед ними как накатанная автомагистраль, но Харольда все больше засасывала работа в банке, деньги должны были крутиться, и он крутился вместе с ними, недосыпал, и постепенно — классика жанра — они почти перестали разговаривать, ограничиваясь обсуждением чисто бытовых проблем, время споров о Шуберте ушло в прошлое, как и время выставок по воскресеньям, Селина Деламар пыталась вдохнуть жизнь в их существование, но годы шли, похожие один на другой, отличаясь только порядковым номером, Селина хотела ребенка, очень хотела ребенка, но Харольд был категорически против, потому что мир катится неизвестно куда, потому что ребенка тяжело растить, а Селина его любила, любила по-настоящему, любила настолько, что отказалась от ребенка и превратилась, измученная дурочка, в тень мужа, которого на самом деле у нее давно не было.
Я был ее надеждой и ее местью. Она то казалась мне пафосной, то меня трогала ее уязвленная женственность — сознание женщины, приближающейся к сорокалетию, как к краю бездны. Она, несомненно, все еще любила своего мужа, и между ними наверняка еще случались минуты нежности, но их разделяла пропасть, так и не заполненная ребенком. Как ни странно, в моменты близости меня не покидало ощущение, что она испытывает нечто вроде тоски по материнству. Женская сексуальность вообще связана с глубинной природой деторождения. Когда я хотел ее, вылизывал, входил в нее, то возвращал ей уверенность в ее статусе женщины. Наша связь быстро обрела высокую эротическую энергетику. Таким способом мы оба восстанавливали свое душевное равновесие. Она хотела оставаться замужней женщиной, я хотел освободиться от всяких обязательств перед Алисой. В постели мы нашли общий язык.
С точки зрения остроты чувственных переживаний это было прекрасно. Я не испытывал ни малейшего смущения, экспериментировал в свое удовольствие и побуждал Селину проделывать всевозможные трюки. Имелся и еще один аспект наших отношений, о котором мало кто способен догадаться: секс между двумя сотрудниками издательства «Ларусс» всегда больше, чем просто секс. Мы существовали в мире определений, и иногда это позволяло нам возноситься на невероятные вершины сладострастия. Я лежал в постели, Селина медленно наклонялась надо мной. Ее язык щекотал мне шею, а рука неторопливо ползла вниз, к моему напрягшемуся пенису. Затем она прикасалась к нему губами.
Потом мы менялись ролями.
Таким образом, наши сексуальные фантазии нередко подвергались разлагающему воздействию латыни. Разумеется, работа Селины сильно отличалась от моей, но она не меньше моего любила погружаться в мир слов. Наткнувшись на какое-нибудь новое определение из соответствующей области, каждый из нас торопился эсэмэской отправить его другому. На пару мы с ней составляли собственный «Ларусс» — эротический. Наши игры придавали будничной рутине чудесный пряный вкус. Мы встречались в коридоре, часто она вызывала меня к себе: ни один трудовой договор не требовал такого количества уточнений и согласований. Время от времени я и сам заглядывал к ней в кабинет, где она тут же принималась исступленно меня целовать. После этого я уходил, не сказав ни слова. Никто из коллег не подозревал о нашей связи, и это нас тоже подогревало. Это был наш секрет, наш тайный контракт. Мне нравилось вызывать других сотрудников на разговоры о ней, нравилось выслушивать самые дикие сплетни на ее счет, они текли мне в уши, неся с собой правду о Селине Деламар.
Общение с ней дарило мне сильные эмоции, но не могу сказать, что я испытывал к ней хоть какие-то чувства. Я никогда по ней не скучал, она никогда — или почти никогда — мне не снилась. Думаю, просто в моем сердце все еще не затянулся шрам, оставленный Алисой. Правда, иногда мне казалось, что у Селины возникают по отношению ко мне более конкретные желания. Вслух ничего не говорилось, но я подозревал, что она взвешивает возможность бросить мужа и уйти ко мне. На всякий случай я взял за правило повторять, как дорожу нашей тайной жизнью и как много она мне дает. При этом я понемножку сокращал число наших встреч и рассказывал ей о других женщинах, не скрывая, что они мне нравятся. Во время наших свиданий я старательно поддерживал веселую атмосферу, отлично понимая всю ее искусственность. Чем лучше у нас обстояло с сексом, тем меньше оставалось надежды на то, что из нас получится пара — в социальном смысле слова. Таков парадокс сексуальности: чем теснее слияние, тем глубже разрыв. Мы виртуозно исполняли свою ирреальную партитуру. Все это не могло длиться вечно, и мы стремительно приближались к конечной цели, или попросту — к концу.
5
Этот период завершился благодаря одному событию, столь же важному, сколь и неожиданному. Дело было вечером, я как раз уходил с работы. Вдруг ко мне подошла женщина. Я не сразу узнал ее. В ней что-то изменилось. Скорее всего, прическа. Она отпустила длинные волосы, и лицо ее теперь светилось какой-то новой женственностью. Это была Лиза, Алисина сестра. Мы зашли в ближайшее кафе. Я заказал что-то крепкое. Она тоже. И лишь тогда объяснила, зачем меня искала.
— Это из-за Алисы, — просто сказала она.
Я не догадывался, что за новости она намерена мне сообщить — мрачные или радостные. Долгие недели я тщился вычеркнуть Алису из своей жизни, но Лизино лицо молнией осветило ее очевидное, лишь слегка завуалированное присутствие.
Лиза расспросила меня, как я живу без ее сестры. Я отвечал коротко, односложно. По ее мнению, происходившее между нами было страшной нелепостью. Мы ведь по-прежнему любили друг друга. «Это и слепому видно», — сказала она со смехом. Смеялась она заразительно. Лиза была сама жизнерадостность — как та, что искрится в итальянских кинокомедиях шестидесятых. Я слушал ее и чувствовал, как все возвращается и встает на свои места. «Надо подумать, что мы можем сделать, чтобы вы снова были вместе», — продолжила она, и голос ее дрожал от возбуждения при мысли о том, как мы все это провернем. Она пригласила меня поужинать, чтобы вместе спланировать операцию по спасению нашей любви. Мы шли в сумерках по улице, и я вдруг как будто вернулся в прошлое. Я снова существовал в мире Алисы и шагал рядом с ее сестрой. Я никогда не воспринимал Лизу как женщину. Для меня она была чем-то вроде жены лучшего друга. Тем не менее, поднимаясь к ней в тот вечер, я любовался ее формами, ее женственностью. Чуть полнее сестры, она выглядела даже более соблазнительно. После пары бокалов я задумался: а может, мне следовало влюбиться как раз в нее? Полагаю, она задавалась тем же вопросом одновременно со мной. Но эта мысль, вспыхнув на краткий миг, тут же и погасла. Больше ни она, ни я никогда к ней не возвращались.
Странным контрастом в квартире этой полной жизни девушки смотрелись висевшие на стенах фотографии нацистов. Перед некоторыми из них я задержался. Из созерцания меня вывел голос Лизы:
— Вот ты все время говоришь про Швейцарию, дескать, это идеальная страна. А ты знаешь, что недавно нашли документы, подтверждающие, что швейцарцы активно помогали нацистским преступникам бежать в Аргентину?
— Ну и что? Все равно я состарюсь там.
— Да? Ну ладно. Тогда о Швейцарии — ни слова.
Лиза показала мне фото Алоиса Худаля — австрийского епископа, который не только укрывал в Риме бывших нацистов, но и сумел переправить в Южную Америку Адольфа Эйхмана и Йозефа Менгеле. Она объяснила, насколько там все запутано: кое-кому оказывают покровительство иностранные государства, нередко в дело вмешиваются спецслужбы, в частности американские. Я слушал ее затаив дыхание.
— Как тебе только в голову пришло выбрать такую тему?
— Меня больше всего потрясает, как все перевернулось. Люди, которые терроризировали мир, сами вдруг превратились в загнанную дичь. Представь себе, я мечтаю написать книгу о судьбе коллаборациониста, спасенного евреем.
— Отличная идея, — вяло одобрил я.
— Да уж, умеешь ты поддержать начинающего автора!
— Да нет, правда, классная идея.
— Вот именно! У меня уже и название есть. Книга будет называться «Я нигде». Коллаборационист — такой тип вроде Бразильяка,[12] журналист из «Я повсюду». Когда приходит Освобождение, он бежит из Парижа. Его разыскивают, он прячется в жалкой каморке, а от преследователей его спасает еврей…
Лиза рассказала мне о последних днях Бразильяка. Чтобы вынудить его сдаться, арестовали его мать. Все это происходило давным-давно, в другие времена, но мне вдруг почудилось, что это происходит сегодня, как будто грань между годами истончилась и разные эпохи обрели возможность накладываться друг на друга. Например, в какой-то миг у меня возникло ощущение, что Париж до сих пор оккупирован. Ощущение странное, не спорю. Но, может, именно оно и объединило нас с Лизой в тот вечер, накануне возвращения Алисы. Она еще долго, до самой поздней ночи, говорила о замысле своей книги. Книгу она так никогда и не напишет. Но пока рано объяснять почему.
[12] Робер Бразильяк (1909–1945) — французский писатель и публицист. Во время оккупации Франции сотрудничал с германскими властями, был главным редактором профашистского еженедельника «Я повсюду» (Je suis partout), публиковал антисемитские статьи. После Освобождения был осужден как коллаборационист и расстрелян. (Прим. перев.)