16 июня 1946 года де Голль с шумом снова выходит на политическую сцену. Тщательно подготовлены декорации. Он выступает на митинге в Байе, в том самом маленьком нормандском городке, где он начал утверждать свою власть после высадки союзников. Все напоминает о «Свободной Франции». Присутствуют: адмирал д'Аржанлье, верховный комиссар Франции в Индокитае, генерал Жуэн, начальник генерального штаба, Гастон Палевский, бывший директор его кабинета, Морис Шуман, который обычно вел его радиопередачи из Лондона, его бывшие министры Ренэ Капитан и Жак Сустель. Собрана огромная аудитория со всей Франции. Толпа встречает его криками: «К власти! К власти!»
Де Голль предостерегает Учредительное собрание против составления нового проекта конституции по образцу первого. Он разъясняет идеальный проект для франции: широчайшие полномочия президента, максимальное ограничение власти двухпалатного парламента. Это его заветный план авторитарной республики президентского типа. Де Голль с негодованием отвергает подозрения в его диктаторских намерениях. Он красноречиво клеймит саму идею личной диктатуры, вступая в явное противоречие с существом собственных замыслов: «Несомненно, вначале диктатура кажется полезной. Среди энтузиазма одних и покорности других, в условиях навязываемого ею жестокого порядка, прикрываясь показным блеском и односторонней пропагандой, она вызывает поначалу динамизм, который контрастирует с предшествовавшей ей анархией. Но диктатура неизбежно переходит границы в своих предприятиях. По мере того как среди граждан проявляется раздражение против принуждений и тоска по свободе, диктатура вынуждена любой ценой давать им компенсацию в виде все расширяющихся достижений. Нация становится машиной, которую хозяин заставляет работать со все возрастающей необузданной скоростью. Идет ли речь о внутренних или внешних замыслах, задачи, опасности, усилия постепенно переполняют всякую меру. На каждом шагу, внутри страны и за ее пределами, встают многочисленные препятствия. Наконец пружина лопается. Нация оказывается сломленной, упавшей еще более низко, чем до начала авантюры».
Естественно, что коммунисты и социалисты весьма отрицательно отнеслись к речи де Голля. Зато ее решительно одобрили правые. Что касается партии МРП, от которой особенно зависел исход борьбы вокруг конституции, то ее вожди выражали симпатию де Голлю, хотя к его проектам отнеслись весьма сдержанно. Между тем готовился новый проект конституции. Он стал менее демократичным, расширялись права президента, появилась вторая палата парламента — Совет Республики. Но основное прогрессивное содержание коммунистам все же удалось спасти. Де Голль осудил и новую конституцию, сказав, что она является родной сестрой первой. В результате он добился того, что трещины в его отношениях с МРП стали превращаться в разрыв; ведь католики поддерживали конституцию.
13 октября состоялся второй референдум, и на этот раз конституция была одобрена, правда, слабым большинством при многих воздержавшихся. Де Голль презрительно заметил, что конституцию одобрила только треть французов, другая треть ее отвергла, а еще треть — игнорировала. Тем не менее новый государственный строй родился, и началась история Четвертой республики.
Это — новое поражение де Голля, ибо избиратели его не послушались, а политические партии оказались гораздо сильнее. Что же делать дальше? Оставалось такое сомнительное средство борьбы, как «Союз голлистов», возникший с целью поддержки идей, изложенных им в Байе. В него вошли люди из разных партий, лично преданные де Голлю. Сначала генерал открыто поддержал этот союз, надеясь взять реванш на выборах. Но тут же почувствовал, что тем самым он отказывается от роли арбитра, воплощающего волю всей нации, и становится просто лидером партии, к тому же весьма слабой. Поэтому он больше не вмешивается в предвыборную борьбу, что было очень предусмотрительно. «Союз голлистов» получил на выборах 10 ноября 1946 года всего каких-то 330 тысяч голосов. Это пятое за год голосование снова принесло победу коммунистам. Они собрали 5,5 миллиона голосов и получили 182 места. Социалисты же опять проиграли и сохранили лишь 101 место. МРП потеряла полмиллиона голосов. Тогда-то и произошла окончательная ссора де Голля с МРП. Накануне выборов стали известны отзывы генерала о лидерах МРП, которых он назвал «бездарными, но опасными». Затем католическая партия получила еще более меткую и уничтожающую оценку де Голля. Он сказал, что в этой партии «акулы сожрали апостолов». Однако главное, что поссорило генерала с этой крупнейшей некоммунистической партией, заключалось в паническом страхе, охватившем буржуазию из-за непрерывных успехов компартии. В борьбе с коммунистами требовалось объединение всех сил, а генерал оказался фактором раскола, опасность его прихода к власти толкала социалистов к сотрудничеству с коммунистами. Чтобы не оставлять вдвоем этих партнеров, очень опасных для буржуазии, когда они выступали вместе, в правительственной комбинации требовалось участие МРП. Поэтому трехпартийный блок сохранился, когда вступила в силу конституция Четвертой республики. После кратковременного пребывания у власти однопартийного правительства социалистов во главе с Леоном Блюмом в январе 1947 года формируется новое правительство трехпартийного блока во главе с Рамадье.
Но кроме коммунистов, социалистов, МРП теперь в правительство включаются радикалы и даже правые. Вообще чувствуется возрождение традиционных форм французского парламентаризма, который, по мнению де Голля, всегда был причиной всех несчастий Франции. Председателем Национального собрания выбирают Эдуарда Эррио, занимавшего этот же пост в последние годы Третьей республики. Все таким образом «нормализуется», что не оставляет места для деятельности де Голля, человека чрезвычайных обстоятельств, острого кризиса, большой угрозы. Но их как будто не ощущается, и генерал удаляется в Коломбэ. С 1 ноября 1946 года и по 30 марта 1947 года он не подает голоса и скучает, созерцая пустынные горизонты Шампани. Правда, навестившему его Александру Пароди он говорит нечто противоположное: «Я не скучаю никогда, если я один, сам с собой». В действительности бездействие, однообразие деревенской жизни угнетают его. Он подолгу сидит в сумерках на диване, обитом зеленым бархатом, перед горящим камином. Посетители советуют ему вернуться к политической деятельности, но он с досадой обрывает их: «Нет, я вас прошу предоставить мне удовольствие подбрасывать поленья в камин. Это все, что мне осталось». Ему 56 лет. Такой возраст, когда он полон сил и желания действовать. Однако он чувствует, что бесконечно ждать в этом возрасте уже нельзя. Конечно, в случае большого кризиса его позовут, но когда он наступит? Такая возможность казалась неопределенной, сомнительной и даже невероятной. К тому же время стирает в памяти людей образ легендарного освободителя родины. Неужели никогда больше ему не придется испытать наслаждение «божественной игрой героя», в чем он с юных дней видел смысл жизни? Неужели не повторится суровое счастье борьбы, начатой 18 июня 1940 года? Он внимательно следит за жизнью Франции и всего мира. Инстинктивное стремление увидеть события, которые были бы достойны его участия, заставляет его драматизировать и без того довольно острую и сложную обстановку начала 1947 года. За рутиной парламентской жизни Франции он предчувствует наступление грозных событий. Французская колониальная империя, которую он с таким трудом собирал по кускам в годы войны, начинает шататься под ударами национально-освободительного движения. Вспыхивает восстание на Мадагаскаре. Начинается война в Индокитае. Все больше углубляется финансовый кризис. Это позволяет ему говорить, что «1947 год рискует стать годом финансового и колониального краха, подобно тому как 1940 год был годом военного и политического развала».
Он все время ищет аналогий с событиями 1940 года. Но ведь тогда главным было вторжение Германии, тогда Гитлер повергал всех в панику. Для де Голля, «хранителя национального суверенитета, великого стража независимости Франции», главное — это внешняя опасность! И она появляется, причем в воображении не только одного де Голля. Это было время развала антигитлеровской коалиции, ее раскола на противостоящие политические, а затем и военные блоки. Именно в первые месяцы 1947 года происходит гигантская вспышка антисоветской истерии. Как будто ожили времена 1919 года, когда на стенах Парижа красовались плакаты, изображавшие большевика с ножом в зубах. Миллионными тиражами издаются злобные антисоветские пасквили. Обострение отношений западных держав с СССР в сфере дипломатии сопровождается публикацией множества сообщений о неотвратимой и близкой «советской агрессии» против стран Западной Европы. Это зарождение «холодной войны» особенно болезненную остроту приобрело во Франции, где буржуазия и без того была напугана бурным ростом влияния Французской компартии.
Усиливается наплыв посетителей в Коломбэ. Это были спутники де Голля по лондонской эпопее, люди подпольной сети БСРА, созданной Пасси в годы войны, и теперь скучавшие без дела, представители консервативных кругов, действительно напуганные коммунизмом, просто проходимцы, способные сделать карьеру только под сенью высокой фигуры генерала, противники первых проектов «европейского объединения», взывавшие к признанному заступнику независимости нации. Все они в один голос твердили, что страна вот-вот окажется под угрозой гибели, что никто не спасет ее, кроме де Голля. Ему рисовали тенденциозную картину состояния умов, возмущенных возрождением гнилого парламентаризма. Уже стали известны факты отвратительной коррупции. Преемник де Голля на посту премьера Феликс Гуэн оказался замешанным в спекуляции вином. Ясно, Францию надо спасать! Приближается буря, и на капитанском мостике должен стоять испытанный кормчий. Подобные семена падали на подготовленную почву; генерал сам жаждал действия.
Жан-Раймон Турну пишет в книге «Трагедия генерала»: «Мало-помалу уверенность охватывает де Голля: дорога к власти открыта. Вот что освободит его от болезненного состояния прикованности к прометеевой скале».
Так рождается печальной памяти эпопея РПФ — «Объединения французского народа». Чрезвычайно характерно, что де Голль в своих мемуарах посвящает ей одну крайне туманную фразу, в которой не упоминается даже название пресловутой организации. Франсуа Мориак, почтительный поклонник генерала, считавший его одинокой благородной фигурой, воплощавшей лучшие традиции французской нации, видевший в де Голле человека высокого ума, личного бескорыстия и великодушия, писал, что «РПФ было величайшей ошибкой де Голля».
Жан Лакутюр пишет, что «нельзя ничего понять в немыслимой авантюре РПФ, если отделить ее от климата той эпохи, обстановки разрыва между Востоком и Западом и рождения холодной войны… В политическом французском пейзаже ее оригинальностью была та театральная атмосфера, которую ей придал Андрэ Мальро. РПФ — это Шарль де Голль в постановке Андрэ Мальро».
Талантливый, но сумбурный романист, поклонник «революций», которые он обнаруживал в самых странных событиях, в 1944 году познакомился с де Голлем и произвел на него большое впечатление своей культурой, романтическим подходом к политике и пылкой преданностью генералу. Он считал Мальро «одним из самых крупных французских писателей». Де Голль приблизил его, сделал министром, и говорили, что Мальро оказывал на него такое же сильное влияние, как в свое время Эмиль Мейер. Именно Мальро придал всей затее с РПФ романтический облик «второй Свободной Франции», повторения призыва 18 июня, «нового Сопротивления» и т. п. Часто вспоминаемая фраза о том, что великие события в истории повторяются дважды, первый раз как трагедия, а второй раз как фарс, в данном случае очень кстати. Это был именно фарс, нелепый и не достойный генерала.
В марте 1947 года де Голль принимает решение начать «второе Сопротивление». Решение последовало сразу после провозглашения известной «доктрины Трумэна», послужившей как бы официальным объявлением «холодной войны». 30 марта в Брюневале, в Нормандии, у подножия обрывистых скал, состоялась церемония, посвященная произведенной здесь десантной операции канадских и английских войск 27 февраля 1942 года. В присутствии английского и канадского послов и 50 тысяч французов де Голль произнес речь, воздав должное героизму иностранных солдат, разрушивших здесь немецкие радары, и бойцов Сопротивления, указавших им путь. Генерал де Голль закончил свою речь туманной фразой: «Настанет день, когда огромное большинство французов объединятся с Францией, отвергнут бесполезную игру и перестроят плохо построенный порядок, при котором нация теряет свой путь, а государство себя дискредитирует». И он назначил своей аудитории свидание в следующее воскресенье в Страсбурге.
Между тем в политических кругах уже несколько недель ходили слухи о возможности государственного переворота. Как только де Голль вернулся в Коломбэ, он узнал, что с минуты на минуту, несмотря на ночное время, должен прибыть глава правительства Поль Рамадье. Действительно, премьер вышел через потайную дверь из «Отель Матиньон», резиденции правительства, сел в машину, где шофером был директор его военного кабинета генерал Боннафэ, и помчался за 250 километров в Коломбэ.
Войдя в дом, он взволнованно начал просить де Голля не ставить под угрозу республиканский режим, который только и может привести Францию к возрождению. Он просил помочь этому, ибо Франция не может существовать без Республики. Де Голль холодно и строго ответил премьеру:
«Нынешняя конституция не обеспечивает величия Франции, единственной моей заботы и высшей цели моей жизни. Режим партий зловреден. Он препятствует проведению большой внешней политики и нарушает стабильность и внутреннее спокойствие». Затем генерал заговорил еще более грозным тоном: «Вы упрекаете меня в том, что я стал политическим вождем. Да, это верно, я политический вождь. Сопротивление было не только национальным, оно, господин председатель, является также политическим. Я продолжаю играть свою роль, представьте себе. Я останусь предводителем нации. Не удивляйтесь, если я произнесу другие речи и выступлю по проблемам будущего родины. Не ждите от меня отречения. Это я восстановил Республику. Неужели вы думаете, что сейчас я хочу ее свергнуть?.. Я служу только Франции. Я всегда буду служить только Франции».
Рамадье, заканчивая свой отчет президенту Республики Ориолю о ночной поездке в Коломбэ, сказал: «Генерал предложил мне чашку кофе, но кофе оказался плохим. Он любезно проводил меня среди ночи до моего автомобиля и на прощание сказал мне: „Успокойте встревоженные умы. Я не буду играть роль Буланже“».
Генерал Буланже пытался еще в прошлом веке стать диктатором. Эта попытка кончилась плачевно, ибо, поверив слуху о его предстоящем аресте, Буланже бежал в Бельгию и вскоре застрелился на могиле своей умершей любовницы…
Венсан Ориоль, выслушав отчет Рамадье, заметил: «Ладно! Пусть он знает, что я не буду Гинденбургом!» Здесь речь шла о другой исторической аналогии. Президент Германии Гинденбург призвал в свое время к власти Гитлера…
Итак, де Голль объявил войну Четвертой республике. Ее правительство пока ограничилось лишением де Голля почетной охраны и распоряжением не транслировать его речи по радио, если они не носят официального характера. Между тем стены домов по всей Франции украсились огромными афишами, на которых де Голль был изображен на фоне карты Франции, призывавшими прибыть в Страсбург на празднование второй годовщины освобождения Эльзаса от немцев. Выбор места и повод для нового выступления де Голля — все подчеркивало далеко идущие замыслы. Страсбург со времен франко-прусской войны был символом французского национализма и борьбы за возвращение Эльзаса и Лотарингии. В январе 1945 года город был взят французскими войсками, но из-за наступления Рунштедта в Арденнах Эйзенхауэр решил его оставить. Де Голль воспротивился этому, к тому же контрнаступление немцев было сорвано гигантским наступлением Советской Армии на Восточном фронте. Об этом де Голль не вспомнил, выступая 7 апреля с большой речью с балкона городской ратуши. Он сказал, что, если возникнет новая угроза, Франция выступит вместе с Соединенными Штатами. Затем он изложил свои критические взгляды на конституцию и политику Четвертой республики и выдвинул подробную программу действий с целью общего спасения и глубокой реформы государства. Настал момент, сказал он, чтобы французы и француженки, огромное большинство нашего народа, организовались в объединение французского народа, которое будет действовать в рамках закона. Пока еще было не совсем ясно, о чем шла речь, но в этот же день возник инициативный комитет.
14 апреля де Голль объявил о создании новой «надпартийной» партии: «Сегодня создано Объединение французского народа. Я взял на себя руководство этим объединением». Прояснялись и цели новой организации: уничтожение традиционной системы всевластия партий, создание сильного режима президентского типа на основе идей, изложенных де Голлем еще в Байе в прошлом году. Быстро начинает создаваться организация и ее аппарат. Все строилось по-военному, никаких выборов и голосований. Все руководители назначались де Голлем сверху. Генеральным секретарем организации стал Жак Сустель.
РПФ появилась в условиях массового недовольства положением в стране. Норма выдачи хлеба 1 мая сократилась с 300 до 250 граммов в день, а вскоре и до 200 граммов. Мелкая буржуазия была охвачена антикоммунистическим психозом. В мае уже 800 тысяч человек присоединились к организации, из них только в Париже— 100 тысяч. В доме № 5 на улице Сольферино обосновалось правление РПФ. Это был маленький мрачный отель с темными, плохо обставленными комнатами. На первом этаже устроили кабинет генерала и его адъютанта капитана Бонневаля. На втором этаже разместились разные службы. Заведовал этим штабом высокий, молчаливый, загадочно улыбающийся офицер Оливье Гишар.
Между тем генерал произносил одну речь за другой, раскрывая свои цели и намерения. Особенно характерна речь, с которой он выступил 27 июля в столице Бретани Ренне. Французских коммунистов де Голль объявил «сепаратистами». Деятельность партии, за которую голосовал каждый четвертый француз и которая неизменно и твердо отстаивала национальные интересы Франции, он изобразил как службу «интересам великой славянской державы». Он обвинил коммунистов в стремлении к диктатуре, в том, что они якобы лишь «используют» лозунги социальной справедливости и освобождения трудящихся, хотя в действительности хотят будто бы подчинить «нашу прекрасную страну» тоталитарному режиму, «при котором каждый француз уже не располагал бы больше ни своим телом, ни своей душой».
Затем генерал перешел к Советскому Союзу. Он напомнил о решающей роли Советской Армии в разгроме фашизма, о восхищении французов советскими победами, об установлении дружественных отношений с Москвой. Он вспомнил о своей поездке в Москву в декабре 1944 года и о заключенном там союзном договоре. Однако сейчас, говорил, противореча себе и фактам, де Голль, Советская Россия внушает тревогу: «Блок, объединяющий 400 миллионов человек, граничит со Швецией, Турцией, Грецией, Италией. Его границы находятся от наших границ на расстоянии 500 километров, равном двум этапам велосипедных гонок по Франции… Такое положение вещей рано или поздно поставит под страшную угрозу свободу людей и независимость Франции».
Идеи, которые изложил де Голль в Ренне, будут в различных вариантах повторяться в других его речах, они лягут в основу пропаганды РПФ. Периодические издания РПФ «Этинсель» («Искра») и «Рассамблеман» («Объединение») превратят взгляды де Голля в лозунги и призывы, будут комбинировать из них какое-то подобие идеологической платформы. Но они остаются бездоказательными, примитивными, нелепыми вариациями стандартного антикоммунизма. Никаких доказательств существования угрозы советской агрессии не было и быть не могло. Попытки обосновать главный идеологический тезис РПФ не шли дальше фантастической аналогии между политикой СССР и политикой гитлеровской Германии. Так, в октябре 1947 года де Голль заявлял: «Я говорю: Франция в опасности! Нет ни одного здравомыслящего человека, который не видел бы появления на горизонте самых тревожных перспектив. Отразив дорогой ценой попытки Гитлера установить господство, мы с горечью видим, как другая держава стремится распространить свое господство над миром». И это говорилось о стране, которая совсем недавно спасла Францию от фашистского порабощения!
И здесь не приводится никаких доказательств реальности советской угрозы. Да их и быть не могло, если не считать, например, ссылок голлистского органа «Этинсель» на мифическое «завещание Петра Великого», якобы требовавшего от своих преемников безграничного расширения территории России. Перепечатывались также высказывания… Карла Маркса по поводу агрессивности русского царизма. А кроме этого — ничего.
Крайняя идейная нищета призывов РПФ, обращенных к массам, напоминает об одном любопытном диалоге, переданном человеком, близко знакомым с де Голлем. Однажды его товарищ по Сен-Сиру заметил: «Мух не приманивают уксусом». Де Голль ответил: «Что до меня, то я их приманиваю дерьмом…»
Происходит странный разрыв между мировоззрением де Голля и его деятельностью во главе РПФ. Еще в годы молодости он отвергал любые действия a priori, исходящие из какой-то заранее принятой установки. Теперь же отправным пунктом служил тезис, что коммунизм агрессивен. Всю жизнь де Голль отвергал ценность каких-либо абсолютных доктрин, а ныне целиком воспринял доктрину органической агрессивности коммунизма. Казалось, де Голль совершенно забыл столь ценимые им всегда идеи Анри Бергсона, требовавшего действовать в зависимости от конкретных обстоятельств, а не абстрактных положений. В своей книге «На острие шпаги» де Голль писал: «Действия нужно предпринимать в зависимости от обстоятельств. Генерал, располагающий превосходной армией и тщательно построивший ее на поле боя, терпит, однако, поражение ввиду того, что он ничего не узнал о противнике».
Но в данном случае о «противнике», то есть об СССР, и не хотели ничего узнавать, ибо все заранее считалось известным. Во всей этой истории явно обнаруживался также отказ от свойственного де Голлю метода решения всех проблем с позиции примата национального фактора, стоящего, как он всегда считал, выше любых идеологических конструкций. Но теперь именно идеологическая схема антикоммунизма стала основой действий де Голля. При этом де Голль практически вел дело к тому, что Франция должна отказаться от самостоятельной национальной политики, ибо он присоединял ее к антикоммунистическому крестовому походу США. Это еще одно зияющее противоречие, на этот раз между постоянным национализмом де Голля и припадком слепого антикоммунизма.
В итоге реальная идеология РПФ сводилась просто к демагогии, то есть к эксплуатации страха перед вымышленной угрозой и к обещанию спасения от нее. Александр Верт, очень проницательный биограф де Голля, писал: «Наиболее непонятным при создании РПФ были мотивы, побудившие де Голля взяться за столь рискованное предприятие. Он не был прирожденным демагогом. В то же время в 1947 году создалось впечатление, что он решил вести себя как демагог и пойти на все демагогические трюки и уловки. Это тяжело было видеть людям, на которых в прошлом производило большое впечатление суровое достоинство де Голля».