После смерти любимого мужа Кесирт чуть с ума не сошла, все время лежала в постели, бредила, плакала, проклинала всё и всех. В редкие минуты, когда приходила в себя, молчала, сама себе улыбалась, истерически смеялась, пугала Хазу, а потом вдруг неожиданно спрашивала: «Нана, неужели это все было во сне? Скажи мне, нана, скажи!»
Только через два месяца после приезда домой к матери она впервые вышла погулять во двор, спустилась к роднику, села на свое любимое место, тихо плакала, сама с собой разговаривала, бесцельно болтала в воде руками.
Неизвестно, чем бы все это кончилось, только другое горе помогло. Внутренняя болезнь скрутила Хазу, прижала плотно хворь старуху. Потеряла она человеческий цвет — стала серой, безжизненной. Ничего не ела, изредка пила по глотку воды. Вот тогда и пришлось Кесирт засуетиться. Ушли из ее головы радужные мечты о самоубийстве и встрече в загробном мире с любимым. Только мысли о матери сдерживали ее от безрассудства. Болезнь матери заставила Кесирт прийти к себя, вынудила пойти в село, общаться с людьми.
Почти все жители Дуц-Хоте с сочувствием отнеслись к горю Кесирт. Всем селом ездили в Шали, на похороны, чтобы хоть как-то поддержать несчастную и ее мать.
Теперь, когда новая беда вошла в их убогий дом, все бросились на помощь: кто привез лекаря; кто — лекарства; кто — просто предлагал деньги и всякие подарки. Как всегда, особую озабоченность проявлял Баки-Хаджи.
И наверное только у одного человека во всем Дуц-Хоте в душе ликовало счастье — это была жена Баки-Хаджи.
— Хм, неужели умрет наконец эта ведьма, — говорила она вслух, чтобы слышал ее муж. — Как это переживут некоторые?
А до этого был совсем скандальный эпизод. Когда после траура Кесирт везли домой, все село вышли на улицу. Все выражали молчаливое сочувствие, и только супруга муллы вся сияла.
— О — Бог! Как ты справедлив! — кричала она. — Посмотрите, посмотрите, люди!.. Ха-ха-ха, как дочь князя, увозили, и теперь как положено привозят… Все стало на места, как и должно было быть.
— Замолчи, бессовестная, — крикнула на нее одна из соседок, — как тебе не стыдно.
— А что мне стыдиться, что я сделала? Что я, кого ограбила, или с кем нагуляла, как некоторые…
В это время подскочил Косум, замахнулся. Бить не стал жену старшего брата, но со злостью развернул дородную женщину и силой впихнул во двор, обзывая свиньей и дрянью…
На удивление всем Хаза ожила, встала, вновь забегала возле своей живности, а Кесирт, еще не пришедшую в себя, украли. Стала она второй женой богатого человека из соседнего села.
Мать Кесирт — Хаза, Баки-Хаджи, да и все односельчане внешне выражали недовольство, однако в душе радовались, что Кесирт вновь при очаге, тем более сытом, добротном.
В новом доме еще не пришедшая в себя от горя Кесирт ничего не делала — весь день слонялась по двору, спала. Зато ночи бывали отвратительно бурными.
Ее новый муж, человек еще далеко не старый, здоровенный, немного обрюзгший, имел постоянное желание к женщине. До утра он мял под собой исхудалое тело молодой жены, в страсти до синюшных синяков сжимал груди и ягодицы, влажным, слюнявым языком лобзал все тело, при этом сильно потел. Капельки этой вонючей влаги падали на Кесирт, иногда попадали в плотно сжатые губы или в открытые глаза. Сильный то был мужчина, причинял он Кесирт боль и страдания, насиловал ее. Все время спрашивал — таким ли был ее прежний муж-сопляк, так ли они занимались любовью, хорошо ли ей с ним.
Утолив свою еженощную страсть, новый муж Кесирт переворачивался на спину, тяжело дыша, моментально засыпал, издавая от своего потного тела и кишечника смердящую вонь, неистово при этом храпя.
Кесирт думала, что кончится «медовый» месяц или хотя бы квартал и ее супруг успокоится, однако произошло обратное. Его желание стало еще более сильным и развратным, он желал разнообразия и требовал от жены взаимной ласки. В постели он приходил в бешенство, страстно кричал.
Не вытерпела всего этого Кесирт и ушла от него, ушла вопреки нравам гор, ушла прямо ночью из постели, пока муж в забытье храпел.
По-разному судили ее люди, и только женщины хором назвали ее дурой.
Долго мучилась Кесирт — от безделья и горестных мыслей изводила себя, пока однажды не пошла вместе с матерью на базар в Мехкеты — продавать корову и буйволицу.
Увидела Кесирт базар и удивилась. В то время в Мехкеты шла бойкая торговля. Расположился базар прямо под селом в просторном ущелье реки Басс. Кого только не было на этом базаре. Горцы свозили сюда всю свою продукцию — в основном животноводческую, с равнин чеченцы и казаки везли муку, рис, ячмень. Из Грозного поставляли соль, сахар, который был значительно дороже меда, керосин. Из Дагестана даргинцы привозили изумительные ковры, металлическую посуду, кинжалы. Цыгане продавали скобяные изделия. Армяне и горные евреи предлагали золото и серебро. Отдельно, в сторонке, прямо в пойме реки размещался скотный базар, тут же продавались лошади и ослы. Как и во все времена в Чечне, был и оружейный рынок. А самым престижными, самым роскошными считались тканевые ряды. Вокруг этих рядов происходили все важные события базара. Купить отрез материала было и дорого, и почетно, и очень многим недоступно. В основном производили обмен. Царские деньги ушли из обихода, а советских было мало и доверия к ним народ еще не имел. Общей мерой стоимости был килограмм мяса — как основной продукт питания.
Весь день Кесирт толкалась по базарным рядам, с трудом смогла все осмотреть и обойти. Вечером еле живая приползла домой, с ноющими от усталости ногами повалилась на нары и с удивлением подумала, что во время хождения по этому грязному, шумному, непроходимому от тесноты базару она ни разу не вспомнила о своем горе, ей там было легко и спокойно. А здесь, дома, на нее снова свалился весь этот груз тяжелых жизненных переживаний.
К вечеру следующего дня она почему-то с надеждой на облегчение вспомнила базарную толкотню, и ей почему-то очень захотелось быть там — среди людей, среди этого гомона и пыли, среди этих споров и восхвалений, среди этих босоногих чумазых детей и важных, богатых персон, среди этого ослиного крика и бродячих собак под ногами. Оказывается, в этой толпе, среди чужого, равнодушного к твоему горю народа, печали и скука становятся невостребованными — у всех свои дела, свои бесконечные нужды и потребности. На базаре все думают не как умереть, а как выжить, самим горевать некогда и на чужое горе времени нет. Надо дешево купить — дорого продать.
Через день Кесирт вновь ходила по базару, и к своему удивлению отметила, что когда она спрашивала цену даже за самый залежалый товар — ей неохотно отвечали. Она поняла, что на базаре ее траурный вид не вызывает воодушевления у продавцов — базару ближе мирские заботы, а не небесные.
Тогда в следующий раз Кесирт сняла весь траур, помыла и уложила, как и раньше, свои смоляные густые, с курчавостью волосы, повязала поверх них небольшую зеленую косынку, одела давно позабытое расписное платье… Преобразилась девушка. Хаза смотрела на дочь, плакала. Даже в дни траура держалась она стойко, пытаясь хоть как-то взбодрить разбитое сердце дитя, а тут не вытерпела, сидела, ссутулившись, на крыльце, сжимала на груди свои огромные, грубые от тяжелой жизни руки, качала головой и обливала слезами впалые, испещренные многими морщинами щеки. Это были первые следы радости и надежды — дочь стала следить за собой, значит ожила ее душа. А сердце молодо…
Недельки две походила Кесирт по базару — освоилась. Вначале стала помогать в торговле одной старенькой односельчанке, а потом развернула свое дело, стала получать доходы, появились свои деньги.
Нельзя сказать, что Кесирт была торгашкой и умела торговать или торговаться. Нельзя сказать, что она полюбила это дело и получала удовольствие. Однако она знала, что только здесь, среди этого бардака, невежества и обмана, она могла с одной стороны полностью забыться, а с другой заработать на жизнь. Других способов не было, и не от хорошей жизни приняла она эту базарную жизнь.
Правда, дела у нее шли хорошо. Если стояли в ряд несколько продавцов с одним и тем же товаром, то покупали в основном только у Кесирт. У нее образовался свой круг покупателей, это были в основном люди обеспеченные, им нравилось, когда их обслуживала молодая красивая жеро, ведь состоятельный покупатель никогда не смотрит на цену товара, а смотрит на обаятельность продавца.
Каждодневные мирские заботы оттеснили на задний план горе Кесирт, стала она за собой ухаживать, красиво одеваться. Отъелась, округлилась, розовый румянец вновь заиграл на ее смуглом лице, алые губки завлекающе опухли, вновь потянулись вверх, к маленьким ямочкам на щеках. А самое главное — глаза ожили, заискрились. Вначале пыталась она напустить на себя веселье, а потом действительно стало весело, азартно. Конечно, труд это был неимоверно тяжелый, порой даже изнуряющий и унизительный, но Кесирт все делала с душой, с охоткой. Заново ожившая — она захотела жить, искать свое счастье, строить судьбу.