— Цанка, Цанка, вставай. Пора молиться. Ты и вчера без молитв лег… Вставай, — мягко, с любовью в голосе говорил старик, легонько теребя плечо.
От укусов клопов все тело Цанки зудело.
Выйдя на улицу, юноша несказанно удивился: прямо в лесу, среди многолетних толстых буковых деревьев были построены жалкие, невзрачные строения. Они ютились в беспорядочном хаосе, на большом расстоянии друг от друга, по всему склону горы.
— Здесь на каждом метре — бьет родник, у каждого родника построен дом. Если лес срубить — родников не будет, вот и берегут они природу, не то что мы, — говорил племяннику Баки-Хаджи. — А в целом они очень разнятся с нами. В принципе они полностью оторваны от внешнего мира. В этом их счастье и горе… Правда, молодые, раза два побывав на равнине и вкусив легкую жизнь, не возвращаются сюда. Поэтому жизнь здесь затухает — молодых мало.
Сразу же после утреннего намаза пошли на рыбалку. Друг Баки-Хаджи, такой же старик, только значительно подвижнее муллы, сел на корточки возле небольшого водопадика в низовьях горы с маленькой совкообразной сумкой.
Тонкая, блестящая форель, пытаясь преодолеть водопад, выпрыгивала из ручья вверх. Старику только и оставалось, что подставлять свою матерчатую сумку. Поймали ровно шесть рыбешек.
— По две на человека, — комментировал его действия стоящий сзади рыбака мулла, — по местным правилам ловить рыбу можно только через день, по очереди каждой семье, и только по одной рыбине на человека. Иначе рыба исчезнет. Вот так они самосохраняются. Для нас — как гостей — сделали исключение, поймали по две рыбы.
Весь день Баки-Хаджи с племянником ходили по приглашениям из одного дома в другой. Цанка удивился разнообразию и богатству блюд горцев.
— Видишь, как многообразна их кухня, — шептал на ухо племянника старик, — сколько лесных богатств, даже из грибов готовят, а мы в низовье за время Кавказской войны приучили наших жен к походной жизни, вот и кормят они нас на скорую руку.
— А что, здесь не было войны? — удивился Цанка.
— Какая война, сюда даже дороги нормальной нет. К этому захолустью на арбе не доедешь… Они и мусульманство только недавно приняли. Я был одним из первых, кто их ставил на пусть ислама… Но все равно они остались наполовину язычниками, тайком поклоняются нескольким богам.
Вечером в честь гостей организовали празднество: много танцевали, пили ил[58] и крепкую араку.[59] К удивлению Цанка, Баки-Хаджи тоже пил, весь раскрасневшийся, часто выходил в круг танцевать. Однако к младшему Арачаеву было особое внимание — чуть ли не через раз выходил он танцевать, и всегда, не спрашивая его согласия, в круг под дружный смех и одобрительные вопли, выводили очень высокую, даже правильно будет сказать, длинную девушку. Она, как и абсолютное большинство местных жителей, была рыжей, бледнокожей, голубоглазой. Во время танца и в перерывах Цанка тайком смотрел на ее тонкую вытянутую шею, бесформенную грудь, сравнивал с Кесирт, и ему сразу все надоедало — хотелось поскорее уйти домой.
В перерыве между танцами Цанка подошел к дяде.
— Ваша, — шепотом спросил он у развеселого муллы, — почему они все такие светлые и рыжие?
— Это чистокровные чеченцы. Они, в отличие от равнинных, не помешали кровей с другими нациями — поэтому сохранили и рост и цвет… Их от вымирания спасает то, что у нас нельзя жениться на родственниках… Иди танцуй! Смотри, какая красавица! Эх, мне бы твои годы!
…На следующее утро Баки-Хаджи провожал племянника в обратный путь.
День был пасмурным, сырым, безветренным. Все замерло под гнетом тумана.
— Смотри не заблудись, — в десятый раз наставлял дядя племянника. — Револьвер береги, никому не показывай. Рыжая кобыла и ее приплод твои. Старого гнедого коня тоже дарю тебе, мне с ними все равно делать нечего. Через две-три недели приходи сюда с новостями… Ну, и как я просил, если Кесирт не возвратилась, постарайся разыскать ее… Только помни, револьвер вернешь — понял?
Цанка устал от этих наставлений, однако дядя еще долго сопровождал его, делая наставления.
— Смотри, через пещеру не иди. Ты молодой — до вечера дойдешь и обходной дорогой. Смотри, береги себя.
Старик крепко обнял длинного племянника, головой уперся в его грудь, долго не отпускал, затем, незаметно смахивая слезу, отошел, хлопнул ладонью в грудь.
— Да благословит тебя Бог! Дай Бог тебе доброго пути!
Цанка скрылся в утреннем тумане, а старик еще долго стоял, читая за него молитвы.
Через несколько часов пути туман неожиданно рассеялся, и прямо перед путником оказался поросший буковым лесом склон горы. Цанка остановился в удивлении. Не прошло и двух дней, а лес стал свеже-зеленым. Но не это поразило молодого человека, а то, что в низовье горы, в смешанном предлесье, среди моря зелени одиноко белела расцветшая алыча: она, стройная, грациозная и, как невеста, печально-нарядная. «Это Кесирт, — подумал Цанка, — вот такая же она сиротливо-очарованная!.. Я люблю ее, я должен быть рядом с ней… Мы будем вместе, и я сделаю ее жизнь счастливой!..»
Цанка заплутал в лесу. Обходя пещеру, ушел далеко на Восток и вышел в селении Элистанжи, посреди ночи добрался до дома, еле волоча ноги. Только одно желание ехать за Кесирт двигало им весь день, не давая — сесть, отдохнуть, перекусить. Вторую ночь не спавшая в ожидании сына мать Цанка — Табарк, встретила его с ворчанием и слезами. Всё ругала незадачливого деверя.
На утро Цанка под недовольные взгляды жены и дочери Баки-Хаджи вывел из их конюшни старого гнедого коня и пузатую кобылицу, отвел к роднику, искупал, заодно узнал у Хазы, что ее дочь не вернулась, и стал готовиться к поездке.
Узнав о планах сына, Табарк возмутилась, побежала к Косуму. Вместе они долго пытали юношу, желая узнать цель поездки. Цанка безбожно врал, о Кесирт даже намекнуть боялся. Тогда наутро в телегу к Цанку подсадили младшего брата Сохаипа.
Сразу же за селом Цанка высадил своего младшего брата, пообещал ему привезти леденцы и просил передать матери, что он может задержаться на несколько дней.
В то утро в нем было столько любви, нежности, отваги, и даже ревности. Он был страшно возбужден. Он не знал, что его ждет впереди? Как отреагирует Кесирт? И вообще найдет ли он ее? И Бог знает, чем она там занимается — одинокая женщина, жеро — в чужом краю.
В одночасье обломилась жизнь Кесирт. Не везло ей — видимо, на роду так было записано. Жила она в любви и в достатке, ждала ребенка, и неожиданно в одно мгновение все исчезло, как приятный сон. Остались лишь тягостные воспоминания и печаль.
[58] Ил (чеч.) — древний напиток народов Кавказа, по технологии изготовления пива.
[59] Арака (тюрк.) — спиртной напиток.