Зукаев крайне удивился, все своим видом выражал отчужденность и холодность к проблемам друга, от него несло спиртным. Поняв это, Цанка совсем обвис, в душе разозлился, хотел бежать.
— Ты куда? — очнулся Курто. — А ну стой.
Насильно он потащил Цанка куда-то в сторону от центра, в район частных кварталов. По пути объяснял, что у них сегодня гости, и поэтому не приглашает в дом, а хочет, чтобы Цанка переночевал у его работницы, одинокой русской женщины. Минут через двадцать были на месте. Ворота открыла сухая, довольно бойкая для своих лет бабуля.
— Антонина Михайловна — это я, — как бы в шутку, развязно говорил Курто, — еще раз здравствуйте… Это мой друг, из родного села. Можно, он у Вас переночует.
— Да-да, — быстро ответила женщина, было видно, что эта процедура была не впервой.
Курто быстро ушел. Условия ночлега у Цанки были роскошные: ванная, теплая вода, жирный ужин, свежая постель и беспробудный, крепкий сон. Утром его разбудил Курто.
— Ну ты дрыхнешь! — восклицал он. — Так, мы пошли на работу. Ты жди меня здесь. Из дому не выходи. Поешь сам… Ничего, не стесняйся, Антонина Михайловна работает у меня на складе — очень порядочная женщина… Я к обеду подойду… У меня возникла одна идея… Не знаю, может что получится.
Вернулся Курто через пару часов.
— Ты в школе кем числишься? — спросил он с порога.
— Сторож-истопник, — ответил Цанка.
— Так, а директор кто?
— Молодая русская девушка.
— Она может дать тебе справку, что ты работаешь учителем? — Не знаю.
— Короче, нужна эта справка. Вот такой формы, — и Курто протянул Арачаеву листок. — Сделаешь — отправим тебя в Ростов-на-Дону повышать квалификацию. Девятимесячные курсы начались первого марта, но ничего, тебя и еще несколько человек пошлем дополнительно. С тестем я договорился… Ты доволен?
— Еще бы, — глаза Цанка расширились в умилении.
— Тогда давай мчись в Дуц-Хоте.
Поздней ночью Цанка был дома. Рассказал брату все по порядку.
— Нечего откладывать на завтра, — возмутился Басил. — Надо сделать сейчас, а утром тронуться обратно. Мало что может быть. Эти гады в любую минуту могут нагрянуть или повестку вручить.
— Ну как я ночью сделаю?
— Обыкновенно, пойди к Авраби. Ты там всегда свой.
Цанка чуть подумал, встал.
— Правильно. Так я и постараюсь, — выдохнул он устало, потом чуть погодя добавил: — А что если она не напишет справку… Ведь ее могут за это наказать.
— Ничего с ней не будет, — возмутился Басил. — Давай я пойду к ней.
— Не надо, — печально сказал Цанка.
Далеко за полночь, сопровождаемый диким лаем сельских собак, пробирался он вдоль заборов, по колено в грязи, как вор, как преступник. Боялся в собственном селе, там где вырос, где много веков до этого жили его предки.
У ворот Авраби остановился в нерешительности. Почему-то вспомнил ту ночь, когда он возвращался после побега из-под расстрела. Вспомнил, как радостно встречала его тогда Кесирт, блеск ее глаз, ее нескрываемую улыбку. На душе стало муторно, кошмарно. Масса противоречивых чувств захлестнула его сознание, сжимала до боли грудь, не давала спокойно дышать. «За что эти страдания, — подумал он, — может уйти в лес, в горы, и воевать со всеми, истребить всех этих подонков… Нет, нельзя. За мной семья, дети, родственники… Если решу уйти в горы, то навечно останусь абреком, я не хочу всю жизнь бегать, от кого-то скрываться, тем более создавать проблемы родным… Будь что будет… Надо хотя бы попытаться, а там посмотрим. Бог милостив».
Тихо прокрался к дому. Постучал нерешительно в окно. Тишина. Постучал вновь. Услышал какой-то шорох внутри, потом тревожный голос Кухмистеровой. Видимо, она хотела разбудить Авраби.
— Эллеонора Витальевна, — сдержанно крикнул Арачаев, — Эллеонора Витальевна, это я — Арчаев.
Наступила тишина. Слабая тень прильнула к маленькому плотно завешанному на зиму окну.
— Это Вы, Арачаев? — испуганно спросила директор.