— Что, все село ко мне приедет? — съязвил Цанка.
— Не волнуйся, товарищ Арачаев, — мы все сделаем на дипломатическом уровне. Ты ничего не понимаешь, у меня там через полгода будут почет, уважение, слава, деньги. А ты как сыр в масле будешь кататься. Я для этого всю свою жизнь день и ночь работал, а не для того, чтобы здесь гнить. И запомни, Цанка, что посеем, то и пожнем.
— А я вроде никогда никому зла не делал. За что я здесь? — Это временные испытания. Будущее у нас будет великим. Мы еще молоды с тобой. Особенно ты.
— Да зачем мне это испытание и затем это величие?
— Эх, Цанка, Цанка, дорогой! Физики ты не знаешь. Сколько потеряешь — столько и найдешь. У нас все впереди.
Бушман, смакуя, глубоко затягиваясь, не давая Арачаеву, сам докурил папироску и, внимательно оглядев окурок и убедившись, что табак выкурен, с сожалением кинул его в печь.
— Хе-хе, — виновато усмехнулся он, потирая с удовольствием ладони, — месяца два берег. Хороша зараза. Сам начальник дал… Так, ну ладно, ты, я думаю, все понял? С Семичастным, с этим уродом будь поосторожней и повнимательней, мне кажется, что он не только алкоголик, и еще педераст, по крайней мере что-то такое я за ним замечаю.
— Кто-кто вы сказали? — перебил физика Арачаев.
— Да это я так. А ты давай попей кипятку и возвращайся обратно.
— А спирт? И Вас он просил привести.
— Спирта нет и не было. Понятно? Так и передай начмеду. А идти я не могу, у меня котельня.
— Как же я пойду без спирта и без Вас?
— Ты что, глухой, нет у меня спирта. Что было мы с тобой выпили. Но я знаю у кого есть.
Цанка ничего не говорил, только с удивлением смотрел на этого хилого маленького человека.
— В кабине фельдшеров в углу, под тумбочкой вырыт маленький погреб. Вот там и ищи. Точнее, сам не ищи, а скажи об этом Семичастному.
— Да как я это смогу сделать?
— Сможешь, сможешь. Хочешь жить — так живи как все. Тоже мне честный, принципиальный. Если бы не я, то давно был бы где-нибудь в другом месте, в другом состоянии.
Андрей Моисеевич налил еще понемногу спирта, кипятку в стаканы.
— Мы с тобой замыслили великое дело, непростое дело. Видимо, судьба посылает нам эти испытания. Крепись. Береги свои силы… Давай выпьем за успех задуманного, — они чокнулись, быстро выпили. — Главное никому ни слова. Я постараюсь, чтобы ты до весны был в санчасти. А Олегу Леонидовичу передай мой поклон, и скажи, что я болен и так далее и так далее. Ну ладно, иди, иди, а то скоро снова стемнеет.
— Я не смогу. Оставьте меня здесь. Там ведь холод дикий. — Нельзя, нельзя, дорогой. Попей кипяточку, и в путь.
Когда весь перемерзший Цанка добрался до санчасти, его встретил пьяный начмед. Второй фельдшер дал ему спирт, сказав, что это припасы Арачаева, в результате после того как через несколько дней мороз немного ослаб, Цанка выписали, но вместо бараков его повели прямо в карцер. Тяжелая дверь с шумом закрылась за спиной Арачаева. Отчаяние и страх охватили все его существо. Мрак и холод царили в этой вонючей комнате. После почти райской, по местным понятиям, светлой, сытой, теплой жизни санчасти это место показалось Цанку сущим кошмаром. Слева и справа кто-то в темноте зашевелился. Наконец глаза Цанка стали различать очертания предметов. Слева были узкие деревянные нары, на них кто-то лежал, а справа на корточках сидели два человека; они от холода скрючились в тихие клубочки. Тот, что лежал, не вставая обернулся к дверям и хриплым наглым голосом спросил:
— Кто такой? А ну иди-ка сюда! Махорка есть?
Этот голос вывел Цанка из оцепенения, он вспомнил о побеге, он должен жить, он будет жить, ему нужны силы и храбрость. Арачаев, не говоря ни слова, решительно сделал шаг в направлении лежащего, однако пол оказался весь ледяным и бугристым, он поскользнулся, чуть не потерял равновесие, левой рукой поддерживая себя, ухватился за край нар. В то же время лежащий на нарах, увидев слишком резкие движения новичка, попытался встать, он уже находился в сидячем положении, когда Цанка правой рукой без разбору нанес удар кулаком. Потом удары были еще и еще: глухие, резкие, отчаянные. Когда противник обмяк, Цанка приподнял его (он удивился легкости этого тела) и кинул его на ледяной пол; что-то металлическое упало на металлический пол и зазвенело — это был огромный обоюдоострый нож. Цанка сел на середину нар.
— Лезьте сюда, — скомандовал он двум доходягам, — за что вас сюда посадили? — спросил он их.
Они молча сели возле Цанка, тесно прижались, сохраняя какое-то тепло, ничего не говорили. Арачаев и так понял, что эти полуживые люди просто не могли больше работать и их загнали в карцер, чтобы окончательно добить, и главное, чтобы другим был пример. Цанка дал им по одному сухарю, потом закурили.
— Еще бы кипяточку бы, — прошепелявил беззубым ртом один. Снова наступила тишина. Лежащий на полу зашевелился, простонал, перевернулся на спину, закинул вправо голову и так замер.
Примерно через сутки дверь со скрежетом раскрылась.
— Арачаев живой? — спросил хриплый бас. — На выход.
Замерзшие кости не разгибались. Цанка с трудом растолкал соседей, встал. Сидящий справа даже не шелохнулся, от него веяло холодом.
Арачаева, как самого здорового работника, сразу же назначили бригадиром, и он после скудного, но горячего завтрака повел свою бригаду на работу. Как бригадир Цанка не должен был приносить на территорию породу, однако он обязан был следить за работой и должен был обеспечить свой барак теплом, для этого в конце рабочего дня несколько человек, из числа самых здоровых, должны были нарубить хотя по одному кустарнику, который лежал, прижавшись к земле под снегом в глубоких ложбинах ущелья.