Однажды он обнаружил, что остановились часы. Он выбросил их.
После этого перестал считать дни. Они слились в безликую однообразную череду тьмы и света, скучный поток без начала и конца.
Как-то он услышал голос. Это не поразило и не удивило. Голос раздавался у него в ушах.
— Что же ты, Валя, а? — сказал голос.
Урманцев помолчал и потом ответил:
— Ничего. А что?
— Куда идешь-то?
— На север, — сказал Урманцев, — только на север.
Голос замолк надолго, потом произнес:
— А ведь не дойдешь.
— Дойду. — Урманцев попытался нахмуриться, но кожа на лице словно одеревенела. Занудливо поскрипывали башмаки. Этот скрип, как пыль, въедался во все поры.
— Не дойдешь!
— Дойду, — сказал Урманцев и заплакал.
Голос будто испугался его слез и опять надолго куда-то пропал. Но к вечеру появился снова:
— Идти-то некуда. Везде то же самое.
— Врешь.
— И людей, их ведь тоже нет.
— Нет?
— Нет.
— Врешь.
Голос в ответ насмешливо хмыкнул.
— Остались только автоматы. Ракеты, самолеты…
— Врешь, — сказал Урманцев.
— А потом, зачем тебе люди? Они же раньше только мешали тебе, ты их не любил.
— Нет, любил, — сказал Урманцев.
— Не любил ты их, презирал, а иногда и ненавидел.
— Мало ли что. С кем не бывает. Одних любил, других ненавидел.
— Но ты же ученый…
— Ну и что?
— Мог бы понять, почему одни люди тебя устраивали, другие — нет.