Дело было так: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Позже мама рассказала мне, что бабушка была такой всегда, и они с Батшевой были единственными девочками в мошаве, которые получили от матери какие-то зачатки сексуального просвещения, вроде объяснения месячных и прочих подобных вещей, о которых в том поколении вообще никогда не говорили и которые для их одноклассниц оказались полной неожиданностью. Что касается меня, то я открыл, что к бабушке Тоне можно прийти с подругой и получить комнату и лежанку — причем без всяких затруднений, недовольных гримас, лишних расспросов и любопытства. Напротив, она даже говорила нам на прощанье с лукавой улыбкой: «Ну, развлекайтесь» — вместо обычного сухого: «Спокойной ночи».

Более того. Однажды, когда я в очередной раз использовал это ее «гостье-приимство», она под каким-то предлогом отозвала меня в сторону и сказала тихо, но с явным упреком:

— Меир, это та самая девушка, с которой ты приходил сюда в прошлый раз.

Я сказал:

— Да, это моя подруга, бабушка. Она тебе чем-то не нравится?

Она сказала:

— При чем тут нравится не нравится? Просто я хочу, чтобы ты каждый раз, когда приходишь сюда, приходил с новой подругой. — И, увидев мое потрясенное лицо, добавила: — Ты же молодой парень. Молодые парни должны менять девушек, как носки.

Тем, кто заподозрит меня в преувеличении, заявляю — я цитирую дословно. Именно так она сказала.

— Так ты поэтому послала ее мыться в твой шикарный душ у коровника? — спросил я. — Чтобы она не согласилась прийти со мной в следующий раз?

Бабушка Тоня пропустила мой вопрос мимо ушей и продолжила:

— Приходи с новыми, и ты всегда получишь здесь комнату с лежанкой, и вам не придется валяться в поле на траве.

От дедушки Арона, с которым я и раньше не был так близок, как с ней, я тоже отдалился в это время. Он постарел, замкнулся в себе, трудился над книгой воспоминаний. После обеда любил полистать старый журнал и вздремнуть под деревом, а иногда находил себе какое-нибудь полезное занятие: подбирал остатки железной проволоки, брошенные веревки, вытряхивал и складывал старые мешки из-под комбикорма, собирал доски. Но это не был просто способ убить время — тут находила выражение общая установка любого мошавника: ничего не выбрасывать. У любой вещи есть применение, и потребность, и причина. Ее можно использовать, ее можно переработать, ею можно удобрить, ею можно накормить, ей можно найти тысячу вторичных применений.

И это особенно верно относительно обломков железной проволоки. Как и все мошавники, дедушка Арон собирал и прятал их в карман, чтобы они не попали, не дай Бог, в кормушку, где корова может их проглотить. Но кроме того, такой обломок был лучшим другом крестьянина. Им можно соединить порвавшуюся упряжь, закрыть дверь птичника, починить забор, прочистить засорившуюся поливалку. Наши семейные сказители рассказывали о таких обломках настоящие чудеса: к примеру, дядя Арик, муж тети Батшевы, с помощью куска железной проволоки ухитрился произвести полный ремонт трактора, а Иа, наша умная ослица, взломала таким куском замок коровника, выбежала во двор, взмахнула ушами — вот так — и полетела к русскому царю в Москву. Что? Когда Иа родилась, царя уже не было? Ну и что?

Глава 25

Рассказ мой приближается к концу, а также, по моему скромному мнению, к своей кульминации. И поскольку эту его часть я слышал не от мамы или кого-либо другого, а сам был свидетелем и даже участником событий, мне очевидно, что именно так оно и было и что это истинная правда. Но прежде, чем это доказать, я должен упомянуть, что существует еще одна, совсем иная версия прибытия бабушкиного свипера в мошав. К этому упоминанию меня обязывает моя врожденная добросовестность, а также нежелание ссориться еще и с другими родственниками, кроме тех, которые уже сейчас обижены на меня.

По этой версии дело было так: после провозглашения государства, в начале 50-х годов, дядя Исай приехал с семейным визитом в Израиль. Как-никак у него были здесь сестра и брат, которых он не видел более сорока лет, а у них были сыновья, и дочери, и внуки, и внучки, которых он вообще никогда не видел, а кроме того, несмотря на все, что думали и говорили в семье об этом «дважды изменнике», создание Государства Израиль вызвало у него волнение и искреннюю радость.

Главной целью дяди Исая было помириться с братом Ароном, но кроме того, он, конечно, хотел произвести впечатление на родственников и показать, что у него тоже есть достижения и успехи. Он, правда, не осушал болот, и не основал мошав, и не создал государство, но и он приехал навестить родных не с пустыми руками. Он привез им много больших и маленьких подарков, которые свидетельствовали об изрядном достатке и немалой щедрости и имели целью облегчить и сгладить его возвращение в лоно семьи.

В честь приезда дяди Исая семья собралась в Герцлии, в доме тети Сарры, сестры его и дедушки Арона. Все были взволнованны. Объединение семьи — всегда незаурядное событие, а тут еще к нему добавлялось, следует честно признать, также ожидание подарков. И ожидание это было не напрасным. Дядя Исай никого не забыл и денег не пожалел. Он привез деликатесы, которых в те дни, во времена карточной системы, в Стране не было и в помине, — разные колбасы, растворимый кофе, фруктовые консервы, плитки шоколада, тюбики сгущенного молока, — а также кухонную посуду, одежду, игрушки и другие «излишества», которые дедушка Арон окинул безжалостно-критическим взглядом, но говорить о которых не стал, дабы не возбуждать новой семейной ссоры.

Однако кроме всего перечисленного были также подарки побольше, по-настоящему большие, и они прибыли отдельно. Подобно праотцу Иакову, который загодя послал своему брату Исаву целые стада мелкого и крупного рогатого скота, дабы умиротворить его перед встречей, дядя Исай загодя послал в Израиль несколько контейнеров — огромных деревянных ящиков, которые прибыли раньше него, доставив щедрые дары для его сестры, брата, невестки, племянников и племянниц. Он особенно хотел угодить бабушке Тоне, рассчитывая, что это поможет ему помириться с ее мужем. В самом большом контейнере, прибывшем в хайфский порт, был холодильник «Фриджидер» — тот самый, из которого бабушка будет впоследствии доставать сметану всякий раз, когда ей покажется, что приехавший из Иерусалима внук как-то подозрительно «спал с лица». А поскольку дядя Исай знал, что бабушка Тоня до сих пор стирает в огромном тазу, который раньше кипятили на костре под гранатом, а потом на примусе, этой вершине тогдашней технологии, то к холодильнику он присоединил также стиральную машину типа «Изи» — этакое неуклюжее американское чудовище на трех ногах, но с двумя барабанами: один, как говорила бабушка, с агитатором для стирки и один с цантрафугой для выжимки — так она произносила слова «активатор» и «центрифуга».

И в числе всех этих крупных подарков, утверждает упомянутая версия, прибыл также пылесос. Правда, не такой большой, и не такой сверкающий, и не фирмы «Дженерал электрик» — ни тебе тихих колес, ни головок со щетками. Просто самый обыкновенный пылесос, маленький, скучный и бесколесный, с серым виниловым корпусом, производства фирмы «Электролюкс». Это и был знаменитый свипер бабушки Тони.

Иными словами, если верить этой версии, не было никакого упакованного как следует быть деревянного ящика, не было никакого американского капитана с позолоченным рукавом или французского капитана, высокого, как мачта, не было никаких дальних поездов и маленького поезда Долины, не было белой лошади, и зеленого поля, и красного платья в горошек. Не было ничего! Просто обыкновенный маленький скромный пылесос, к тому же прибывший в Страну вместе с дядей Исаем, и не в тридцатые годы, а в начале пятидесятых, уже после Войны за независимость!

Эта скучная версия для меня неприемлема. Прежде всего, потому, что я не впервой сталкиваюсь с такого рода попытками оспаривать истину. А во-вторых, потому, что в таких случаях я всегда руководствуюсь проверенным правилом, корни которого лежат, кстати, в мире науки, а не в юриспруденции или в литературе. Ученые говорят, что, если какое-то явление допускает несколько правдоподобных научных объяснений, следует принять самое простое. Аналогично, если какая-то история имеет несколько вариантов и все они выглядят истинными, в нашей семье предпочитают самый красивый. А кому же не очевидно, что «восхождение» американского свипера в Страну Израиля в большом деревянном ящике, внутри которого находилась обвязанная веревкой коробка, на которой была нарисована очаровательная улыбающаяся женщина, к тому же перевернутая вверх ногами, как молодой лук на грядке, а также широкое поле, и ползущая по нему телега, и голубое, и желтое, и зеленое, и все это внезапно открывается перед толпой потрясенных мошавников, — кому не очевидно, что такая сцена несравненно красивее, а стало быть, и несравненно истинней, чем какой-то утомительный день в скучном контейнере на пыльной таможне в хайфском порту.

Но решающим в этом вопросе является для меня тот факт, что однажды ночью, спустя много лет, я сам увидел наш знаменитый свипер. И он был именно фирмы «Дженерал электрик», и год изготовления у него был тот же, что в версии моей мамы, и у него действительно были большие беззвучные колеса, и корпус его был действительно большой и сверкал еще больше, чем в давнем мамином рассказе.

Глава 26

Дело было так. Шел 1970 год, и я был молодым студентом Еврейского университета. Как-то раз, направляясь в университет, я зашел в почтовое отделение на иерусалимском рынке Махане Иегуда. Я хотел отправить пару книг приятельнице, которая работала в то время в больнице в Соединенных Штатах. Мы познакомились и подружились года за два до того — она была медсестрой в том госпитале в Афуле, где я пролежал несколько месяцев после ранения во время Шестидневной войны.

Я встал в очередь. Передо мной стояла загорелая девушка в белой хлопчатобумажной блузке, коротких брюках и босоножках. Она сильно отличалась от других ожидающих. Сразу ясно было, что она не с рынка Махане Иегуда, не из Иерусалима и даже не из Израиля. Ее босоножки были, правда, типичными библейскими сандалиями, но совершенно новыми, и ремешок одной из них уже натер сзади, над пяткой, маленький трогательный пузырь привыкания. Пучок волос над затылком был заколот необычной заколкой. А ее короткие брюки были мужскими, но не теми синими штанами израильской фирмы «Ата», которые все носили в то время, со вшитыми и свисавшими до колен карманами, а особыми заграничными брюками, пошитыми специально для дальних путешествий, с многочисленными накладными карманами. В ту пору в западной моде вообще было много разнообразия и индивидуальности, это сегодня большинство молодых людей там выглядят и одеваются так одинаково, что порой кажется, будто это у них такая униформа.

Она и пахла как-то иначе, чем все, и я до сих пор это помню. Я хорошо различаю и запоминаю запахи, и та девушка, как мне показалось, пахла морской водой, смешанной с большими оранжевыми персиками — они, кажется, назывались «сомерсет» и с тех пор исчезли с иерусалимского рынка, да и с рынков вообще, и по ним я тоже очень скучаю.

Ее лица я не видел, но на нее приятно было смотреть и со спины. У нее был точеный затылок и сильные ноги. На полу перед ней стояла посылка с адресом на английском, и каждый раз, когда очередь продвигалась, она слегка подталкивала свою посылку вперед пальцами ноги в босоножке — этаким ленивым, обаятельным движением.

Похоже, она почувствовала мое присутствие за спиной, а, возможно, — также мои усилия прочесть адрес на ее посылке, потому что вдруг обернулась и посмотрела на меня. Я с удовольствием отметил, что она, как и я, носит очки. Мы обменялись смущенными улыбками близоруких. Я сказал ей «Шалом». Она ответила на американском английском: «Я туристка», — потом добавила на американском иврите: «Я не говорю на иврите», — и снова повернула ко мне затылок.

Очередь продвигалась медленно. У меня было достаточно времени, чтобы позавидовать посылке у ее ног, присмотреться к чуть выступавшим шейным позвонкам и представить в своем воображении их собратьев, ниже-ниже, один за другим — позвонки грудные, поясничные, до самой крестцовой кости и хвостовых позвонков, тех маленьких эволюционных рудиментов, которые уже совсем неподвижны и растворяются в теле где-то ниже спины. Их назначение, как утверждают знатоки эволюции и анатомии, совершенно непонятно, но мне, в тот момент, было понятно совершенно.