Он подошёл.
— Николаев, а у тебя мама рыжая?
— Рыжая, — сказал он.
— А папа — тоже рыжий?
От девчонок Николаев отошёл сам.
Так он и проводил время один, сидя на скамейке и ковыряясь ботинком в земле.
После полдника все пошли убирать футбольное поле. Неизвестно, в какую игру раньше играли на этом поле, потому что посередине стояла высочайшая мачта, гладкая до блеска.
— Ну и столб, — говорили ребята, — на такой никому в жизни не забраться.
А Николаев забрался. Никто и не заметил, как быстро он залез на верхушку мачты.
— Николаев, а Николаев, сейчас же слезай, — сказал испуганный воспитатель Иван Иваныч.
Николаев молчал, обняв мачту руками, и было видно, как он раскачивается там, в небе, вместе с мачтой, от ветра.
— Это он работать не хочет, — поняли ребята, — Мы мусор убирай, а он будет там сидеть.
Николаев слез.
Когда мусор весь был убран, стали составлять футбольные команды.
— Меня в нападающие, — попросился Николаев.
— Рыжего? Ха-ха, тебе только загольным, мячи подносить, — сказал рыжий Серёжкин сосед.
На следующее утро у этого соседа пропали пятьдесят копеек. Они лежали раньше в пиджаке, во внутреннем кармане, а теперь их там не было. Все порылись в своих карманах, и оказалось, что ещё у одного пропал рубль.
— Или я его дома куда запрятал, — говорил он.
— Рыжий, это точно уж он. Ещё ворует.
Пошли к Рыжему. Трое «несчастных» из его палаты отговаривали:
— И ночью он ничего, не храпит, и конфеты все нам подарил.
— Притворяется!
— А конфеты, слыхали, Рыжий конфет накупил и своих там угощает!
— Отряд, смирно! — кричал Николаев на линейке командирским голосом.
А старшая пионервожатая говорила вниз музыканту Илье Евдокимычу:
— Такой ведь спокойный на вид мальчик. Торжественная линейка завтра, а у него синяки.
Перед торжественной линейкой появились первые родители.
Желающих просили на стадион. Пионерское пятиборье.