— Я не пристаю. Это доктор Химмельблау пристает, чтобы ты употребил усилительную фразу, и она не отстанет, пока ты не скажешь ей усилительным предложением, что это Торн съел яблоко, а не ты.
— А можешь дать мне пример усилительного предложения?
— Я только что его произнес.
— А я не уловил.
— Тогда точно тебе придется увеличить дозу.
Я не знаю, почему мне нравится приставать к Амосу Ашкенази. Я понимаю, что не должен этого делать. Я понимаю, что должен вести себя как профессионал. А с другой стороны, не хочу проявлять по отношению к ним фальшивого сострадания только потому что они больны.
Амос Ашкенази вечно носит линялые фиолетовые футболки. У него их, наверное, пара десятков, потому что каждый день на нем новый оттенок линялого фиолетового цвета. У него больные зубы, сальные волосы, пожелтевшие ногти и поразительно большой словарный запас. Он говорит, что я нечестивый.
Совсем рядом с Амосом Ашкенази, на заляпанном слюной диване сидит Иммануэль Себастьян. Это один из двух убийц, что у нас тут есть. Серия мыльной оперы завершается, и начинается документальная программа о крестовых походах. Иммануэль Себастьян говорит, что он сам когда-то был крестоносцем.
— Ты и вправду ходил в крестовый поход?
— Точно.
— А что именно ты делал?
— Сражался с сарацинами.
— Бог приказал тебе делать это?
— Я не верю в Бога.
— Не веришь?
— Я ни во что не верю, — качает головой Иммануэль Себастьян
— И даже в Бога?
— Я ничего против Бога не имею. Я просто не верю, что он существует.
— А почему нет?
— Я же сказал: я ни во что не верю.
— Как так?
— НСВ, — шепчет он.
— Чего?
— У меня НСВ, — говорит Иммануэль Себастьян, морща лоб и прищуривая глаза. — Нарушение Способности Верить.
— Что означает что?
— Что означает, что я неспособен верить. У меня нарушен механизм веры. Я не могу верить.
— Не можешь верить во что?
— Ни во что.
— Но ты должен верить хоть во что-то.
— Я бы с радостью, — вздыхает он, — но не могу. Я ни во что не верю.