Наложницы Бро Иутина: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Во имя Митры, великого, животворящего, справедливого!

К югу от великих заморанских городов Шадизара и Аренджуна, к северу от туранской провинции Замбулы, к востоку от богатого Кофа и древнего Шема лежит маленькая страна под названием Хауран. В державе сей, кроме столицы, называемой тоже Хауран, нет других городов; и правит ею королева Тарамис, добродетельная и прекрасная, милосердная и справедливая, почитающая светлого Митру, Подателя Жизни. Впрочем, несмотря на достоинства владычицы Тарамис, ее несомненную красоту и благочестие, речь в этой истории пойдет не о ней.

Местности в Хауране и окрест него все больше равнинные и сухие, до ближайших гор Карпашских на западе и хребта Ильбарс на юго-востоке скакать не один день. По правде говоря, незавидное местечко этот Хауран; большая, западная часть его поглощена пустыней и, если не считать верховьев полноводной реки, текущей в море Вилайет, плодородных земель здесь немного. В этих землях и расположен град прекрасной Тарамис, ее столица; там живут мирные ее поданные, там снимают по три урожая в год; к закату же от сей зеленой речной долины простираются солончаки да пески, в коих между Шемом и Тураном кочуют разбойники-зуагиры.

Но, как и эти бандиты, пустыня не ведает границ. Начинается она у Замбулы, и тут вид ее тут угрюм и страшен: раскаленные на солнце камни, жаркие барханы, засыпанные мелким колючим щебнем пространства, где не водятся даже ящерицы и змеи. Затем пустыня переползает в Хауран и восточную часть Шема, родину безбожных грабителей зуагиров, обретая здесь не столь дикий облик, как на юге. В шемитских и хауранских пределах чуть прохладнее и влажней, барханы тут обрастают сухим колючим кустарником, а кое-где, в низинах, желтеют кустики травы. Наконец, перешагнув рубежи Кофа и Заморы, пустыня превращается в засушливую степь, вполне подходящую для быстроногих сайгаков, коз, шакалов и диких ослов. Надо отметить, что ослы, уродившиеся в этих суровых местах, отличаются особым упрямством и боевым нравом, но, кроме того, они на удивление выносливы и сильны. Вот почему люди, не менее упорные, чем ослы, издревле отлавливали их, приручали, холили и берегли, дабы продать в нужное время с выгодой в Шадизар либо Аренджун, в Хоршемиш, столицы Кофа, в Замбулу, Самарру и в другие туранские города. Постепенно диких ослов становилось все меньше, а прирученных и покорных человеку все больше, пока наконец степь меж Хаураном и Заморой не превратилась в одно огромное пастбище. И поделили его пастухи различных кочевых племен, воинственные и задиристые молодцы, коих даже зуагирам не давалось одолеть; тут, как говорится, нашла коса на камень, а сабля на топор.

Пастухи-номады, повелители ослов, обитали вокруг некой неопределенной точки, где сходились границы четырех держав - Заморы и Турана, Хаурана и Кофа. Никто не мог в точности сказать, где именно проходят рубежи, отделявшие одну страну от другой, и в силу этого кочевники, пользуясь столь удобной и выгодной ситуацией, не желали подчиняться и не подчинялись никому. Вдобавок, по крови не были они ни харуанцами, ни туранцами, а к населявшим Коф и Замору народам тоже не имели никакого отношения. Поговаривали, что высокие крепкие молодцы клана Хирш пришли в незапамятные времена из восточной Стигии; люди племени Катта, пониже ростом, смуглые и с плосковатыми носами, заявились из Вендии; сероглазые Гизы считали себя потомками древнего народа, изгнанного хайборийцами не то из Бритунии, не то из Немедии; что же касается рыжих Секайдов, кровожадных Харра, заносчивых Дро-Па и всех прочих, то заявились они вообще неведомо откуда. Слава Митре, мир велик!

Итак, все племена ослиных пастухов были разными, и люди их сильно отличались видом, одеждой и обычаями. Если не считать языка (довольно примитивной помеси туранского с хауранским) роднили их лишь два обстоятельства: все они пасли да разводили ослов, и все они были отъявленными головорезами.

Меж собой номады жили немирно, ибо каждое племя было другим если не врагом и супротивником, то конкурентом. Спорили они из-за пастбищ и земель, спорили, чьи ослы лучше, а боевые доблести выше, спорили, кто удачливей в грабежах и кого больше опасаются купцы, спорили, чьи вожди и предводители мудрее, а воины отважнее. При всем том почитали они одни и те же святыни духов предков и общих богов, коим молятся во всем западном мире - светлозарного Митру, Подателя Жизни, луноликую Иштар, Ормазда, Аримана и других грозных владык вселенной. Нергала же и Сета кочевники не любили, и имена сих темных божеств использовались ими исключительно для проклятий и ругани.

Породистые ослы, разводимые номадами, приносили им изрядный доход, однако и простые пастухи, и племенные вожди, называемые на туранский манер ханами, отнюдь не желали довольствоваться мирным скотоводческим промыслом. Ослы, как говорится, ослами, но были же еще и верблюды, шагавшие по пустыне и степи в длинных цепочках караванов из Замбулы в Аренджун, из Акита в Хоршемиш, из Самарры в Шадизар. И, по милости Митры, везли те голенастые горбатые твари великое множество превосходных вещей, при мысли о коих у кочевников вскипала кровь, начинали чесаться ножи и рыдать стрелы в колчанах. Были в верблюжьих тюках ковры и шелк, шерсть и бархат, расписная посуда и кувшины с вином, золотые монеты, драгоценные камни, ароматные благовония, отличное оружие, сладкие финики и сушеные фрукты. И были еще женщины, прекрасные невольницы, коих везли для утехи сильных мира сего. Великий соблазн!

Так что нередко ослиные пастухи забывали на время о своих питомцах и пересаживались на лошадей, дабы взыскать положенную дань с купеческих караванов. Получив свое, они снова возвращались к стадам в родную степь, ибо лишь два занятия были милы их сердцу: грабеж да торговля ослами.

Но Конан, молодой киммериец, скитавшийся по заморанским городам и весям в поисках приключений и добычи, подобной раздвоенностью не страдал. Ослы его не интересовали, разве что ослиные спины, отлично подходившие для тюков с награбленным. Но верблюжьи горбы созданы Митрой с той же целью, и потому Конан не делал различия между верблюдами и ослами. Другое дело, кони; Конь был животным благородным; конь нес всадника в битву и спасал от погони, а значит, являлся не просто четвероногой тварью с копытами и крепкой спиной. Конь был другом, если не всякий конь, так тот, которого Конан украл под Акитом. Серый в белых яблоках Змей был боевым жеребцом лучшей туранской породы, и киммериец холил его и берег пуще глаза своего; случалось, резвые ноги Змея спасали не только глаза, но и голову хозяина.

Однако сейчас, в просторном шелковом шатре Сибарры Клама, хана гизов, Конан чувствовал себя в безопасности. В относительной безопасности, разумеется; Сибарра Клам не принадлежал к числу его задушевных друзей, а являлся скорее временным соратником и компаньоном. Два дня назад они вместе распотрошили караван замбулийских купцов, самонадеянно направлявшихся в Аренджун по землях гизов, и теперь праздновали победу. Добыча, правда, была невелика: сотня кувшинов с хмельным хоарезмским вином да сотня тюков с овечьей шерстью. Шерсть Сибарра собирался сбыть в том же Аренджуне, а вино уничтожить не сходя с места, разумеется, с помощью Конана.

Итак, они сидели на пушистом ковре, перед блюдом с искусно зажаренным диким козленком, ели и пили хмельное из больших чаш, а прислуживала им темноглазая гибкая Сиявуш, юная жена Сибарры Клама. Шатер, под кровом коего пировали компаньоны, служил некогда наместником Акита; ковер соткали в Аграпуре, блюдо белого фарфора, украшенное синими цветами, сделали в далеком Кхитае, серебряные чаши в Шеме, а бархатный халат, парадное облачение Сибарры в Иранистане. Вино, как упоминалось выше, было хоарезмским, а разливавшая его Сиявуш досталась хану гизов в качестве награды, когда он с сотней своих лихих молодцов атаковал и разграбил караван из Шангары. Словом, все в шатре Сибарры Клама было результатом разбоя и грабежа, абсолютно все, если не считать стопки высушенных ослиных шкур, красовавшихся на самом почетном месте. То были останки многих поколений ослов, лучших производителей из бесчисленных стад, гордости и святыни гизов. Считалось, что, милостью Митры, в этих хрупких старых кожах с облезлым волосом пребывают предки Сибарры Клама, не сами предки, разумеется, но их бесплотные души. Совсем неплохое место для них, размышлял Конан, сидевший справа от ослиных шкур; даже уютное, если вспомнить, что все прочие покойники отправляются прямиком к проклятому Нергалу, на Серые Равнины, в мрачное царство владыки мертвых.

Сибарра сделал повелительный знак, и темноглазая Сиявуш склонилась с кувшином над чашей Конана. Стан юной шангарки был тонким и гибким, а груди полными и налитыми; Конан не мог отвести от них жадного взгляда. Сиявуш, будто ненароком, подтолкнула его; бедро женщины на миг прижалось к плечу киммерийца, и он ощутил внезапный всплеск желания. Впрочем, тут не стоило кивать на случай да внезапность, ибо с Сиявуш они перемигивались давно, с первых дней, как Конан обосновался в шатрах гизов. Но чем дальше, тем больше ситуация казалась Конану безвыходной: ему нравилась Сиявуш, а Сибарра, его компаньон, равным образом восхищался серым широкогрудым Змеем. Намеки хана на возможный обмен делались все прозрачнее, но Конан не поддавался. Кто же меняет друга на женщину? Кром! Это было бы в высшей степени неразумно. И если б даже такая сделка состоялась, на чьей спине увез бы он свое приобретение? На ослиной? Ха! Над ним смеялись бы весь Аренджун и половина Шадизара! Лучшая половина, обретавшаяся в воровских кварталах Пустыньки!

Заметив жадные взгляды, которые Конан бросал на черноокую Сиявуш, хан гизов, поднял на трех пальцах чашу с рубиновым напитком, провозгласил:

– Хорошая женщина, хорошее вино, клянусь шкурой священного осла! И сходны они в одном: под конец и от того, и от другого клонит в сон. - Отхлебнув пьянящей ароматной жидкости, Сибарра подумал и добавил: - Вино, однако, лучше. Молчит, веселит и не толь утомляет.

– Еще не родилась женщина, сумевшая бы меня утомить, - заметил Конан. Он опрокинул содержимое чаши в рот, потянулся так, что хрустнули суставы, и подмигнул красотке Сиявуш. Шангарка зарделась.

– Я знаю, ты неутомим и неистов, как дикий жеребец, год не видевший кобылы, - усмехнулся хан, разглаживая длинные усы: что свисали на ладонь ниже подбородка. - И я знаю, что ты великий воин, - добавил он, покосившись на огромный меч, лежавший у колена киммерийца. - Однако, приятель, мир велик, и в нем встречаются всякие женщины. Есть такие, которых не объездить самому умелому всаднику.

– Хотелось бы взглянуть, - буркнул Конан, не отводя глаз от стройных бедер Сиявуш. Под тонкой шелковой тканью они вырисовывались весьма отчетливо, напоминая очертаниями изящную офирскую вазу.

– Можно и взглянуть, коль хватит храбрости, но вот пощупать… - хан прикрыл глаза, сделав тонко рассчитанную паузу.

– Кром! Никто не упрекал меня в отсутствии храбрости! О чем ты, приятель?

– О новой наложнице Бро Иутина, владыки черных хиршей, да лягнет его Нергал пониже пупка, повыше колена! Рассказывают, огонь, а не женщина! - Сибарра в восхищении причмокнул и принялся наматывать на палец левый ус, заплетенный в тугую косичку. Палец хана украшал огромный перстень с вендийским алмазом, слепивший Конану глаза; он недовольно поморщился и отвел взгляд.

– Так вот, об этой девушке… - снова начал Сибарра Клам. - То ли она из Стигии, то ли из Аргоса, то ли из Зингары… а может, из Шема или Коринфа… Словом, из далеких мест! Говорят, Бро, сын шакала, отдал за нее тридцать лучших ослов… Отдал, а теперь страдает! Терпит муки, как песчаный удав, не способный проглотить упитанную козу! - Сибарра внезапно захохотал, откинулся на подушки и принялся шлепать себя ладонями по коленям. Отсмеявшись, он пояснил: - Этой стигийке или аргосске восемнадцать, а Бро, старому пню, под шестьдесят! Верблюжьи потроха! Способна ли этакая кляча сладить с красоткой в расцвете лет? Говорят, он ходит враскорячку и вот-вот протянет ноги!

– Кто говорит? - спросил Конан, разглядывая приятеля.

Сказать по правде, Сибарра Клам, хан гизов, был ненамного моложе Бро Иутина, хана черных хиршей, но никто бы не взялся утверждать, что он вот-вот протянет ноги. Разве лишь для того, чтоб прекрасная Сиявуш стащила с них сапоги да почесала своему повелителю пятки.

– Слухи в степи бегут быстро, - с неопределенной улыбкой произнес Сибарра. - Молвишь слово утром, а к вечеру все шакалы на пять дневных переходов окрест провоют его с холмов.

Конан сдвинул брови над омутами синих глаз.

– Разговорчивые у вас шакалы, как я погляжу! Отшибить бы им хвосты, приятель, да и языки заодно!

– Э! - Сибарра пренебрежительно махнул рукой. - Длинный язык, что плеть: вьется, да не ломается! Опять же не про языки речь… - он глотнул вина и прижмурил веки от наслаждения. - А речь у нас про эту зингарку или шемитку… Вот женщина! Красива, как луноликая Иштар, и крепка, словно чистопородная ослица-трехлетка! Не в пример некоторым… - Тут хан бросил пренебрежительный взгляд на прелестную Сиявуш и добавил: - Старый Бро, облезлая крыса, уже который еле ползает. Ночью так наездится, что днем на коня залезть не может… А ей все мало!

– Поглядел бы я на эту стигийку или коринфянку, - задумчиво сказал Конан. - И не только бы поглядел.

Черноокая Сиявуш с неудовольствием поджала губки, но Сибарра грозно глянул на нее и хмыкнул: в чаше гостя перекатывались последние капли. Когда было вновь налито и вновь выпито, хан промолвил: