Марина Цветаева. Письма 1924-1927: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Впервые — HCT. С. 291. Печ. по тексту первой публикации.

7-24. К.Б. Родзевичу

Прага, 26-го марта 1924 г.

Дружочек дорогой,

Временный денежный затор, — не объясняйте забвением!

Впервые — Письма к Константину Родзевичу. С. 153. Печ. по тексту первой публикации.

8-24. Р.Б. Гулю

Прага, 30-го марта, воскресенье 1924 г.

Милый Гуль,

Какой у Вас милый, тихий голос в письме, все интонации слышны, — кроткие. Как я тронута, что Вы меня вспомнили — с весной, есть особая память: по временам года?

Помню один хороший вечер с Вами — в кафе. Вы всё гладили себя против шерсти, и я потом украла у Вас этот жест — в стихи [22]. Тому почти два года: из России я выехала 29-го апреля 1922 г. [23] Скучаю ли по ней? Нет. Совсем не хочу назад. Но Вас, мой безрадостный и кроткий Гуль, понимаю. Редактируете «Накануне»? [24] Не понимаю, но принимаю, потому что Вы хороший и дурного сделать не можете.

Вам, конечно, нужно в Россию, — жаль, что когда-то, в свое время, не попали в Прагу, здесь хорошо, я ее люблю.

У меня, Гуль, эту зиму было мною слез, а стихов — мало (сравнительно). Несколько раз совсем отчаивалась, стояла на мосту и заклинала реку, чтобы поднялась и взяла. Это было осенью, в туманные ноябрьские дни. Потом река замерзла, а я отошла… понемножку. Сейчас радуюсь весне, недавно сторожила ледоход, не усторожила, — лед тронулся ночью. И — ни одной просини, прозелени: у нас ледоход синь! [25] Здесь цвета пражского неба. Но все-таки хорошо, когда лед идет.

Странно, что в Россию поедете, Где будете жить? В Москве? Хочу подарить Вам своих друзей — Коганов, целую семью, все хорошие. Там блоковский мальчик растет — Саша, уже большой, три года [26]. Это очень хороший дом. Вам там будет уютно. Повезете мою книгу — поэму «Мо́лодец», через неделю начнет печататься в здешнем из<дательст>ве «Пламени». Надеюсь, что выйдет до Вашего отъезда, непременно Вам пришлю.

С прозой — ничего: лежит. Лежит и целая большая книгу стихов, после России, за два года. Много чего лежит, в Праге одно единственное из<дательств>о, и все хотят печататься. Предполагается целый ряд альманахов, в одном из них появится моя злополучная статья «Кедр» ^{17} [27]. У Волконского новая книга «Быт и бытие», ряд мимолетных вечностей, вечных мимолетностей. Хорошая книга [28].

А помните Сережину — «Записки добровольца»? (Не читали, но я Вам о ней писала.) [29] Огромная книга, сейчас переписывается, оттачивается. Есть издатель, удивитесь, когда узнаете кто, сейчас не скажу, — боюсь cглазить. Вы эту книгу будете любить, очень хотелось бы переслать ее Вам в Россию.

Когда собираетесь? Только что перечла Ваше письмо, думала осенью, оказывается — весной. Когда весной? Передам через Вас письма Пастернаку и Коганам, посмо́трите обоих мальчиков, блоковского и пастернаковского, напишете мне. Мне очень важен срок Вашего отъезда, и вот почему: месяца три назад послала Пастернаку стихи: много, большая работа. Не дошли. В почту не верю, ибо за 2 года ни на одно свое письмо в Россию не получила ответа. Сейчас посылаю те же стихи Любовь Михайловне [30], с мольбой об оказии, верной, личной, п<отому> ч<то> не только стихи, но письмо, очень важное, первое за год, ответ на его через нее полученное.

Невозможно же переписывать в третий раз!

Хорошо бы, если бы снеслись с Л<юбовью> М<ихайловной>. Она скоро уезжает из Берлина.

Стихов новых не посылаю, милый Гуль, п<отому> ч<то>, очень занята перепиской, но до Вашего отъезда непременно пришлю «Поэму горы», написанную этой зимою. Хорошо бы «Мо́лодец» вышел до Вашего отъезда.

Гуль, дружу с эсерами, — с ними НЕ душно. Не преднамеренно с эсерами, но так почему-то выходит: широк, любит стихи, значит эсер. Есть еще что-то в них от старого (1905 г) героизма. Познакомилась с Керенским, — читал у нас два доклада [31]. Вручила ему стихи свои к нему (<19>17 г.) и пастернаковские [32]. Взволновался, дошло.

Мне он понравился: несомненность чистоты. Только жаль, жаль, жаль, что политик, а не скрипач. (NB! Играет на скрипке.)

С правыми у меня (как и у С<ережи>) — холод. Тупость, непростительнейший из грехов! Сережа во главе студенч<еского> демокр<атического> союза IV — хороший союз, если, вообще, есть хорошие. Из 1-го безвозвратно ушел. Дружу еще с сыном Шингарева [33] — есть такие святые дети. 29 л<ет>, с виду 18 л<ет>: — мальчик. Уединенный. Весь — в 4-ом измерении. Туберкулез. Сейчас в Давосе.

Да: Как вы думаете, купит ли Госиздат мою последнюю книгу стихов? Именно: купит, а не: возьмет. Меня там, два года назад, очень любили, больше, чем здесь. Но я, очевидно, не возобновив сов<етского> паспорта — эмигрантка? Как быть? Посоветуйте. Не хочется переписывать целой большой книги, да еще по-новому, на авось. И, вообще, корректно ли?

— Надоели деления!

В Госиздате (м<оско>вском) у меня большой друг П.C. Коган, по крайней мере — тогда́ был (в Госиздате — и другом).

Конечно, эта книга для России, а не для заграницы, в России, объевшись фальшью идей, ловят каждое новое слово (звук), — особенно бессмысленные! Здесь еще роман с содержанием: не отчаялись в логике!

Стихи, Гуль, третье царство, вне добра и зла, так же далеки от церкви, как от науки. Стихи, Гуль, это последний соблазн земли (вообще — искусства!), ее прелестнейшая плоть. Посему, все мы, поэты, будем осуждены.

Пишите мне. Поэму Пастернака [34] очень хочу, но — откуда? Скоро пришлю свою.

Пражский адр<ес> на обороте. Действенен до конца мая.

[22] Упомянутую Цветаевой встречу в берлинском кафе позже вспоминал и Роман Гуль:

[23] Цветаева выехала из Москвы 11 мая (по новому стилю).

[24] Ежедневная газета, выходившая в Берлине (1922–1924).

[25] Ср. стихотворение «Четвертый год…» (1916): «…Льдины, льдины / И купола. <…> / Синий / Взор — озабочен…» (СС-1. С. 264).

[26] Коганы. — П.С. Коган и H.A. Нолле-Коган (см. Письма. 1905–1923) …блоковский мальчик. — Речь идет о сыне Коганов. Цветаева действительно верила в то, что это сын Блока, и впоследствии годы спустя негодовала, когда эту легенду пытались опровергнуть. Для ее легенды о Блоке сын был необходим. См. письмо к H.A. Нолле-Коган (Письма 1905–1923. С. 430–434), а также письмо к Р.Б. Гулю от 11 апреля 1924 г.

[27] См. письмо к Р.Б. Гулю от 29 июня 1924 г. и коммент. 2 к нему.

[28] С. Волконский. «Быт и бытие. Из прошлого, настоящего, вечного» (Берлин: Медный всадник, 1924). Книга была посвящена Цветаевой. Объясняя причины своего посвящения, Волконский писал в предисловии:

[29] См. коммент. 8 к письму Р.Б. Гулю от 27 июня 1923 г. (Письма 1905–1923. С.576)

[30] Эренбург Любовь Михайловна (урожд. Козинцева; 1900–1970) — художница, вторая жена И.Г. Эренбурга.

[31] Знакомство Цветаевой с А.Ф. Керенским состоялось во время его приезда в Прагу в середине февраля 1924 г. Во время одного из его публичных выступлений Цветаева преподнесла ему свой сборник «Психея» с дарственной надписью: «Романтику Революции — Александру Федоровичу Керенскому — от всей души. Марина Цветаева. Прага, февраль 1924 г.» На обороте авантитула рукой Цветаевой вписаны строки из Гельдерлина:

[32] В 1917 г. Цветаева посвятила Керенскому стихотворение «И кто-то, упав на карту…» (Подробнее см. статью Л.А. Мнухина «Цветаева и Керенский». ВРХД. 1994. № 169. С. 147–163). Что касается стихотворения Пастернака, то, скорее всего, речь идет о его стихотворении «Весенний дождь», посвященном митингу в Москве на Театральной площади 26 мая 1917 г. по случаю приезда Керенского и его выступлению в Большом театре (Пастернак Б. «Сестра моя — жизнь. Лето 1917 г.». M.: Изд-во Гржебина, 1922. С 46).

[33] Шингарёв Андрей Иванович (1869–1918) — земской деятель, публицист, один из лидеров кадетов. Его сын — В. А. Шингарёв — см. коммент. 2 к письму В.Б. Сосинскому от 14 июля 1926 г.

[34] Возможно, речь идет о первых главах романа в стихах «Спекторский», опубликованных в альманахе «Круг» (1924. № 5).