Сел, написал ответ. Живу хорошо, не женат, потому что пока не нашлась жена, здоровье нормальное, и как бы мне хотелось увидеть Вас! Хотелось, но, трезво размышляя, очень скоро пришел к решению, что это только мечта и должна оставаться мечтой.
Советским строем сталинского времени не предусмотрены дружба, любовь или брак граждан СССР с иностранцами. Один товарищ — военнопленный в том лагере, где я жил — в 1947 году до смерти влюбился в русскую девушку и подал заявление в МВД СССР о том, что желает стать гражданином СССР и жениться на этой девушке. Ответ был отрицательный: — «После выпуска из плена будете иметь возможность законным путем ходатайствовать о приобретении гражданства СССР».
Еще один барьер представлял тот факт, что в побежденной Германии даже под властью оккупационных войск Советской армии жилось свободнее и материально лучше, чем в СССР. Поехать к ней туда в гости — об этом не стоило и думать. Пригласить ее приехать в гости к нам — противоречит всем принципам сталинской государственной безопасности.
Один вопрос остался открытым: кто этот Саша и откуда он взял мой адрес? Вопрос адреса выяснился быстро. Первое рабочее место не очень меня устроило. Я дал в газету «Neues Deutschland» объявление о том, что ищу работу как технический переводчик с указанием полного адреса. Вот эта газета регулярно предоставлялась в распоряжение сотрудников центрального антифашистского актива, который располагался в Горьком.
Жанна называет Сашу моим другом, и у него была моя фотография. Другого решения нет: этот Саша из лагеря со ст. Игумново был переведен в Горький и там познакомился с Жанной. Следовательно, он остался в плену, отслуживает восьмой год плена. Строго судьба с ним обходится.
Через месяц второе письмо, которое следовало бы включить в литературный фонд человечества. Думаю, что никакой литератор не смог бы выдумать такие формулировки (и это письмо сохранилось в подлиннике):
Ромео и Джульета в социалистическом лагере. Умом я понимал, что путь в Горький окончательно закрыт. Получить паспорт невозможно было в эти годы. А кроме того, Горьковская область — закрытая. Предложить ей приехать в Германию — было бы похоже на издевательство. Никакого простого гражданина из закрытой области в эти годы не выпускали за границу. Грустно, только плакать можно и мечтать.
Переписка стала реже и реже и погасла. Мечты остались.
Все еще работаю переводчиком, только теперь «на частных началах». У меня частное переводческое бюро, работы досыта. Перевожу с русского языка технические книги. В 1956 году вышел из печати мой первый русско-немецкий металлургический словарь. Заочную учебу на инженера закончил, но живу с политическим клеймом «врага». Исключили меня как такового из СЕПГ еще в 1952 году. А «враг» не может и думать о выезде за границу.
Среди моей клиентуры есть Научно-исследовательский институт холодильного хозяйства ГДР, директор которого очень доволен моей переводческой работой. Ему надо поехать в Москву на международный конгресс. Перед вышестоящими органами и партбюро отстаивает мнение о том, что может с успехом участвовать в этом конгрессе только с таким переводчиком, который имеет техническое образование и знания по делу.
Как ни странно — летом 1958 года мне выдают служебный паспорт. Определены дата прилета в Москву и гостиница, в которой мы будем жить. Нельзя умолчать, что я уже женат, есть дочка. Но вычеркнуть Жанну из моей памяти нет возможности. Совесть запрещает думать о встрече с Жанной, а сердце страдает при мысли, что буду близко к ней и не увижу.
Одержало победу сердце. Как ни тяжело, но жене я рассказал об этом. Она, хотя и не с восхищением, дала свое благословение этой авантюре. Я написал письмо по старому адресу Жанны. Ответ: приеду в Москву, очень рада увидеть тебя.
Наивный какой я был! Надеяться на такую встречу было подобно преступлению, поскольку бюрократы госбезопасности как на советской, так и на ГДР-овской сторонах с бдительностью следили за тем, чтобы лозунги о советско-германской дружбе оставались только лозунгами.
Но расхлябанность и безобразное выполнение служебных обязанностей сделали возможным невозможное. Кадрам в заграничных командировках было строго запрещено вступать в контакт с местным гражданским населением.
Какой-то сотрудник отдела международного сотрудничества министерства обязан был информировать меня об этих правилах, но впервые в период существования министерства в состав делегации вошел «частник». Меры к таким общественным динозаврам не описывались в инструкциях. Значит, соответствующие наставления до меня не дошли.
В то же время директор института не очень соблюдал те предписания вышестоящих органов, смысл которых он не признавал или не понимал. Контракт участника-переводчика с директором института об участии в командировке в СССР был заключен на трудовые дни недели, т.е. за исключением выходных. За выходные дни не будет оплаты, а следовательно, и ответственности заведующий делегацией за эти дни не несет. Сговор был обнаружен, но поздно. В формально-юридическом отношении все было в порядке, но чиновники министерства считали эту договоренность плохим трюком (в этом они были не правы, ибо трюк был хорошо продуман).
Путь ко встрече с Жанной был открыт. Отправил телеграмму. Ответную телеграмму мне вручили уже в гостинице Пекин (подлинник также сохранился в моем архиве):
С нетерпением жду момента встречи. Суббота и воскресенье для меня выходные дни. Кто-то из членов делегации выразил недоумение, что свободное время должен провести в Москве без гида-переводчика, но директор института отражает все попытки подорвать мои планы.
С девяти часов сижу в холле гостиницы. Жду встречи и боюсь ее. Любой психолог объяснил бы нам, что перетащить прошлое в настоящее невозможно без опасных потерь качества, особенно в делах любви. Мы с Жанной друг в друга влюбились за миг, как будто молния нас поразила. Эта эмбриональная любовь разрасталась в гиганта при отсутствии субъекта любви. Эти мнимые душевные нагрузки не успели разрядиться никуда.
Какое-то огромное воображаемое счастье свалилось на нас, и реально поздно догнать его. Но, очевидно, ни Жанна, ни я не желаем думать разумно. Сбросить бремя несбывшейся любви? Дай Бог, чтобы было не так. Открывается дверь холла, заходит молодая женщина, останавливается, смотрит вокруг и со вспышкой в глазах и с незабвенной улыбкой приближается ко мне. Узнала меня, а я на улице прошел бы мимо нее.
Стыдно? Облик ее в моей памяти зафиксирован в длинном черном платье, с прической для выступления на сцене, а передо мной женщина, проехавшая 300 километров в одежде нормального пассажира железных дорог.
Дружеское приветствие проходит не без признаков застенчивости с обеих сторон. Сидим в холле недолго. Многолюдно кругом, нелепо себя чувствую. У нас обоих есть желание сбежать в совместное одиночество. Договорились погулять в ПКО имени Горького. Удается нам сбросить напряжение, и гуляем целый день при прекрасной осенней погоде.
Проводим вместе еще один день. Сидим на скамейке под Кремлевской стеной, греемся на солнце. Побывали у могилы Неизвестного солдата, завидуем молодым парам, которые справляют свадебное торжество. Потом идем в гости к сестре Жанны. Сижу на кромке ее постели, когда она легла из-за сильной головной боли. Это были счастливые часы. Бегаем сквозь настоящее, не думая о будущем. Вопрос, что могло бы быть, если бы сумели преодолеть дальнее расстояние еще в 1947 году — одиннадцать лет тому назад, — не трогаем. Два дня в том неестественном мире, куда нас перебросило в свое время за эстрадной сценой. Боюсь, что Жанна все же не совсем потеряла надежду на совместное будущее. Обратный путь в реальный мир тяжелый для нас обоих. Реальный мир сбыться нашим мечтаниям не дает. Прощание не без слез.
Но, прежде чем расстаться с Жанной, обращаюсь к ней с просьбой. В 1955 году появился на свет составленный мной русско-немецкий металлургический словарь. Вспоминая о том, что основам технического перевода научился на базе трофейного оборудования, этот труд я посвятил Николаю Порфирьевичу Кабузенко. Такая фраза напечатана на первой странице книги.
При выезде в Москву я взял с собой экземпляр словаря, мечтая, что найдется человек, кому можно будет поручить поискать Н. П. Кабузенко и передать ему такой сувенир. Жанна согласилась принять на себя такую почти невыполнимую обязанность.
Почтальон принес письмо — из СССР. Отправитель — Н. П. Кабузенко!!! Чудо! Николай Порфирьевич рассказывает, что сын его работал на пивоваренном заводе в Горьком. Кто-то, якобы из начальства предприятия, спросил его, не знает ли некоего Николая Порфирьевича Кабузенко.
Когда он объяснил, что он сын этого человека, ему вручили словарь с просьбой передать его отцу с рассказом о том, что я якобы состоял членом делегации, которая во главе с Эрихом Хонеккером посетила город Горький. Такая версия оставалась для меня единственной до 1998 года. Удалось мне в конце концов узнать, что там произошло на самом деле.
Передо мной лежит письмо Жанны от 30 декабря 1998 года. Лучше всего мне переписать дословно, что она пишет:
Вот чудо или очередная случайность особого рода в моей жизни, настолько богатой подобными событиями.
Переписывались с Николаем Порфирьевичем. Получил я возможность еще раз как следует выразить истинную благодарность за все благо, которое он сотворил для меня и для многих немецких военнопленных. Ему я обязан тем, что, несмотря на клеймо «врага партии», благополучно жил и работал как специалист. Хороших специалистов, слава Богу, в ГДР, как правило, не убивали.