Кейхил с упрямым видом скрестил руки на груди.
— Лучше я останусь. Надо же присмотреть за тобой, когда будешь возвращаться. Это простейшее военное правило: всегда кто-то должен тебя поддержать.
— Кейхил, тут столько магии, что Семена могли бы просто-напросто перекрыть мне дыхательное горло. И ни ты, ни я ничего бы не сделали.
— Тогда уезжай с нами.
— А ты подумал о Тьюле и о следующей жертве убийцы? Я должна попытаться.
— Но риск…
— Жить — это и есть рисковать, — оборвала я. — Ты рискуешь каждый раз, принимая решение, делая шаг... каждое утро, вставая с постели, ты снова рискуешь. Выжить — значит осознавать этот риск и не цепляться за иллюзию безопасности.
— Тебя послушать — жить не захочется. Уж больно все печально.
— Так оно, и есть. Это самое главное. — Не собираясь вступать с ним в философские споры, я попыталась его подстегнуть: — Двигайся, пока Айрис опять не разозлилась. — Я рубанула воздух ладонью — точь-в-точь как наставница.
— Не смей! — Кейхил схватил меня за руку. Задержал ее в пальцах, не отпуская: — Если Песчаное Семя тебя обидит, они познают мою кровную месть. Будь осторожна.
Я отняла руку.
— Я всегда осторожна. — Кажется, я немного приврала.
Айрис с Кейхилом ускакали, предоставив меня самой себе. Как бы не оскорбить ненароком Песчаное Семя. Я перебрала в памяти последние указания наставницы, затем огляделась. Чем мне заняться?
В этом временном лагере каждый был занят своим делом; люди работали спокойно, деловито, без суеты. Уловив запах жареного мяса, я вспомнила, что со вчерашнего дня ничего не ела; в животе сейчас же, возмущенно забурчало. Порывшись в вещевом мешке, я извлекла часть своих припасов и поела, устроившись на земле и привалившись спиной к брошенному седлу Кики. Тут же навалилась страшная усталость, и снова подняться на ноги я уже не смогла. Вздремну-ка я, пожалуй. Во сне заново можно пережить вернувшиеся воспоминания детства... Я вытянулась на траве, подложив седло под голову, даже не потрудившись подстелить плащ. Удивительно, как тут хорошо и безопасно.
Однако сны пришли дурные. Я продиралась сквозь джунгли, а следом ползли змеи — множество змей. Они обвивались вокруг ног, валили меня наземь. Я не могла шевельнуться, а они впивались в кожу зубами, с которых капал кураре, и шипели: «Иди с-с-с нами, с-с-с нами-с-с».
— Сестра? — раздался вдруг несмелый голос.
Я проснулась с громким криком. От меня испуганно отпрянула маленькая большеглазая женщина. Ее темные волосы с отдельными желтыми прядями были стянуты кожаным ремешком, на белом платье виднелись пятна грязи.
— Старейшины желают с тобой говорить.
Я поглядела на небо, желая узнать, который час, но солнце было скрыто густой пеленой облаков.
— Как долго я спала?
Большеглазая улыбнулась:
— Целый день. Пожалуйста, иди за мной.
Я невольно глянула на посох. Взять оружие — значит оскорбить старейшин, однако так не хотелось его оставлять! На языке вертелись десятки вопросов; я прикусила губу, чтобы ненароком не спросить чего-нибудь без разрешения. «Терпение, Элена, — повторяла я себе, — главное — терпение». К сожалению, искусству дипломатии меня еще никто не учил.
Моя провожатая подошла к самому большому шатру; его белая ткань была сплошь покрыта рисунками животных. Женщина откинула полог и жестом велела мне войти. Я шагнула внутрь и остановилась, чтобы глаза привыкли к полутьме.
— Подойди сюда, — раздался мужской голос от дальней стенки шатра.
Я двинулась туда. На полу лежали коричневые и бордовые циновки, украшенные замысловатыми узорами. Слева я заметила несколько ковриков, явно служивших постелью, и разноцветные подушки. Справа находился низкий стол, окруженный большими подушками, а с потолка свисали украшенные красными кистями светильники с зажженными свечами.
На черном коврике с золотым шитьем рядком сидели, скрестив ноги, двое мужчин и женщина. Одного из них я узнала: сидя в центре, мне улыбнулся Лунный Человек. Теперь его кожа была выкрашена в желтый цвет. У второго мужчины лицо было испещрено глубокими морщинами, в волосах женщины виднелась седина; эти двое были одеты в красные одежды.
У меня вдруг ноги заплелись: так живо вспомнилась моя тюремная одежка — тоже красного цвета, изорванная, в крови. Я о ней не вспоминала с той поры, как Валекс предложил мне выбор: отправляться на казнь или стать дегустатором при командоре. Я не задумываясь выбрала черно-красную форму дегустатора. С чего это неожиданно пришла на память тюремная роба? Быть может. Рассказчик выпустил на волю и это воспоминание? Зачем? Я поглядела на него с подозрением.
— Садись, — велела женщина и указала на круглый коврик на полу.
Я уселась напротив хозяев, скрестив ноги, как они.