– Пару минут еще.
– Я уже есть хочу.
– Если не найдешь в машине, чем подкрепиться, значит, не очень хочешь.
Я порылся в бардачке. Там завалялось несколько шоколадных монет в золотой фольге – наверное, с пасхальной охоты за яйцами, когда мы ездили к бывшей жене Грега. Я куснул одну, и меня чуть не стошнило.
– Мама, сколько она тут лежит?!
– Пару лет, наверное.
– Лет?!
– Итан, все знают,’что пасхальный шоколад хранится вечно. Если его не продали за один год, его уносят на склад, а на следующий год достают, и так до тех пор, пока все не купят. С такой точки зрения монеты почти свежие.
Я вспомнил о более насущном.
– Мама, объясни еще раз: зачем мы едем в эту деревню?
– Приятель Тима, Лайл, задолжал мне пятьдесят тысяч долларов и не хочет платить.
– Так, уже хоть что-то. А ему известно о… гм… судьбе Тима?
– Нет. Но несколько месяцев назад он узнал о нас с Тимом. Поссорился с ним и…
– Подожди – это как, узнал о вас с Тимом?
– Не надо пошлостей. Тим был по-своему милый. Между нами возникла странная близость.
– Все, дальше не говори. -Почему?
– Ты моя мать. Мне не по себе.
– Съешь еще монетку.
– Так эти ребята тоже байкеры?
– Итан, пора уже сообразить. Мы едем в глушь, чтобы забрать деньги за наркотики. Кто там еще будет жить?
Все это время лил дождь. Мы сворачивали на все более грязные и узкие дороги, пока не выбрались на гравий.
– Приехали, – сказала мама.
Когда-то это был деревенский дом. Тогда он стоял на отшибе; сейчас ничего не изменилось.
– Это ж надо: жить в Ванкувере и пропустить все жилищные бумы! – сказал я.
Мы постучали.
За дверью орал телевизор и лаяла умственно отсталая собака.
– Это Калик, – объяснила мама. Дверь со скрипом открылась. Мама сказала:
– Привет, Лайл!
– А, это ты!
– Да, я.