Когда вернулись в избу и сели за стол, Витька наконец узнал девчонку… Он вспомнил темную улицу, старую часовню, ярко освещенный гастроном и тоненькую фигурку девчонки с большой сумкой в руках. Три отважных разбойника в масках, вооруженные с головы до ног, окружили ее. Да, это была она, та самая девчонка, которая сама отдала им булки, кошелек и мелочь, что осталась в сумке. И еще просила, чтобы ее немножко зарезали, иначе тетя не поверит, что ее ограбили настоящие бандиты.
Она похудела, вроде бы глаза стали больше, но это была она.
— Ты что на меня уставился? — спросила девчонка.
— Я на икону смотрю, — сказал Витька, поднимая глаза. Над головой девчонки тускло мерцала большая икона в окладе — богоматерь с младенцем. Хорошо, что они были в масках… Вот было бы дело, если бы она его сейчас узнала.
— И вовсе не на икону — на меня ты смотрел… — Девчонка почуяла что-то неладное.
— Уж и посмотреть на тебя нельзя? — усмехнулся в бороду дядя Кондрат.
— Видите, теперь отворачивается! — сказала девчонка. — Я страшная, да? У меня нос в саже?
— Чистая…
— Нет, ты скажи, почему на меня так смотрел?
— Отвяжись! — сказал Витька. — Я вообще на тебя больше смотреть не буду.
— Дедушка, вы слышали, как рвануло? — спросила Верочка.
Витька метнул на нее сердитый взгляд и тихонько показал кулак.
— Громыхнуло где-то на путях, — сказал старик. — И зарево в окно ударило. Партизаны орудуют… Привыкшие мы к грохоту, гроб с музыкой!
— А мы думали, все в поселке слышали, как ты эшелон…
— Дедушка, а сколько вам лет? — поспешно перебил девчонку Витька.
Старик удивленно посмотрел на него.
— Какой любопытный… У меня уже внучата вровень с вами.
На печи кто-то завозился. Отдернулась занавеска, и выглянуло заспанное старушечье лицо.
— Кто это у тебя, Кондрат? — спросила женщина. — Ребятишки какие-то…
— Где у тебя снедь-то?
— Будто не знаешь? В чулане… Гляди, горшки с молоком не опрокинь, как давеча, медведь косолапый!.. Чьи ребята-то?
— Да ты спи, — сказал дядя Кондрат.
Старуха зевнула и снова спряталась за занавеской. Кондрат вышел в сени и скоро вернулся с хлебом, кувшином молока, солеными огурцами, окороком. Все это он прижал к своей широкой груди.
Верочка подбежала к нему и отобрала кувшин, который готов был выскочить у Кондрата из рук.
Ребята принялись уписывать за обе щеки. Старик молча смотрел на них, и глаза у него были грустными. Только сейчас Витька заметил, что дядя Кондрат весь седой, лицо в морщинах.
— Два сына на фронте, — сказал он. — Живы ли?
— Живы, дедушка, — уверенно сказала Верочка. — Честное слово, живы!
— Дай-то бог…
Верочка рассказала, как они прятались от немцев в угольной куче под вагонеткой. Рассказывая, она ухитрялась откусывать по большому куску хлеба и запивать молоком.
А попала она на станцию так: с одной знакомой девушкой пошла в лес за земляникой, она набрала целое лукошко. Вышли на дорогу, а там машина за машиной идут… Одна остановилась, выскочил немец и отобрал лукошко с ягодами. А Тане, знакомой из деревни, велел в кузов забираться. По-русски-то он не может — руками показал… Таня заплакала, ей уже семнадцать лет, и забралась. Машина тронулась, ну и она, Верочка, на ходу вскарабкалась… Не бросать же знакомую в беде? А на станции они потерялись; когда стали людей загонять в вагоны, она под вагонетку и юркнула… А там…