У нас заходит мозга за мозгу. Мы чувствуем, что стали источником уродства и обнаруживаем у себя всякие мерзости. У нас в голове не укладывается, что мы стали такими ужасными, такими противными и приносящими беду, такими заразными и такими испорченными. Такое открытие сбивает нас с толку. А мы думали, что вели более или менее нормальный образ жизни. А получается, что за этой ширмой самоуспокоенности скрывалось столько пороков и безобразия. Оказывается, мы насквозь прогнили и ни о чем не догадывались. Мы исходили сукровицей, но продолжали радоваться, пребывая в полном неведении.
Наконец, мадам Клистир больше не в состоянии превращать кислород в белиберду. Ее легкие не справляются, теряют боеспособность. Наступает тишина, но воздух продолжает вибрировать. Гнев Клистиров витает в угрожающей тишине кабинета.
Я вдыхаю большой глоток воздуха и перехожу в наступление.
— Доктор, — говорю я, едва разжимая челюсти из опасения укусить его. — Если бы вы были на десять лет моложе, я бы выщипал вашу козлиную бородку. Поэтому, принимая во внимание ваш возраст, я ограничусь вопросом о причине этого приступа.
Он изумленно шевелит губами.
— Говорите спокойнее, я прошу вас! — заявляет директор.
Клистир решается.
— Прошлой ночью, — говорит он глуховатым голосом, так как он немного глух на ухо, — после того, как вы устроили кавардак в моем доме, вы ушли вместе с моим зятем, так или не так?
— Так точно!
— Что же вы, кретины, там делали?
— Мы были в бистро, — отвечает Берю.
Его старуха завизжала, как будто ей объяснился в любви орангутанг.
— Какой ужас! — восклицает она и судорожно крестится.
— И, само собой разумеется, вы позорным образом напились? — спрашивает доктор.
Эти слова рассмешили Берю.
— Да мы выпили всего одну бутылку портвейна на троих, для поджелудочной, это же все равно, что слону дробинка!
Врач не может удержаться от гримасы. Портвейн в его воображении человека, пьющего одну воду, гораздо хуже, чем касторовое масло.
— Обманщики! — взвивается его попугайчиха, состроив в зеркале через плечо директора ужасную гримасу. — Вы напоили моего несчастного зятя. Этот мальчик такой слабый, такой безвольный!
— Он сам подтверждает это тем, что киснет в вашем некрополе, — вторю я ей.
Старушка на глазах лишается чувств. Я сам напросился на то, чтобы по мне устроили панихиду. Теперь эти серафисты повесят мне на шею дело. Припишут, что я навел на них порчу. Мое будущее становится туманным, дорогие мои. Надо быстро включать противотуманные фары, чтобы его рассмотреть.
Она уже приготовилась лишить свежести мою физиономию при помощи своего зонтика, но ее фрукт удерживает ее.
— Месье, — обращается он ко мне, — вы вовлекли этого несчастного мальчика, я ничуть в этом не сомневаюсь, в самое гнусное распутство! В какое же гибельное место вы его завели, этого почти отца?
— Да никуда мы его не заводили! — ору я с такой силой, что одно стекло в раме лопается. — Мы выпили по стаканчику. Немножко поговорили и отпустили его, вашего ученика-капуцина.
— Рассказывайте сказки, месье! Он не пришел домой!
Мой гнев застревает в миндалинах.
— К-как-к, не пришел? — бормочу я.
Старая поднимает над собой знамя восстания.
— А так, что он не спал дома! И это через несколько месяцев после женитьбы! Хорошенькое дело! Просто здорово! Нравы, как в Париже!
На этот раз у меня пропадает желание подливать масло в огонь, наоборот.