Две повести о тайнах истории: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Тогда, может быть, поручить это дело рабочим? Но они и так заняты: ведут черновой просмотр раскопанной земли. Чуть заметят в ней что-нибудь необычное, сейчас же прекращают дальнейшую работу, чтобы не потревожить находку, и зовут научного сотрудника экспедиции.

Значит, кроме таких рабочих, завести еще и специальных носильщиков земли?

Невозможно: это создаст толчею в раскопе, при которой, не ровен час, откопанную вещь нечаянно обратят в прах.

Так как же все-таки избежать непроизводительной траты сил? Тем более если учесть масштаб раскопок: самые большие в мире; свыше 10 тысяч кубометров вынутого грунта; а по площади — целый квартал древнего города.

И Арциховский пошел на смелое новшество: впервые применил на археологических раскопках скиповые машины и транспортеры. В результате вместо пяти процентов времени научные работники его экспедиции получили возможность тратить на чистое вскрытие культурного слоя 75 процентов времени!

Но все же и сейчас нельзя отличить научных сотрудников по внешнему виду от рабочих: все одинаково перепачканы грязью, все одинаково загорелые, и так же около каждого — одинаковая кучка проверенной земли. Человек осторожно, всего на несколько сантиметров, втыкает лопату в грунт и легонько отваливает землю. Затем, забирая в руки неполную пригоршню ее, перещупывает каждый комок пальцами, а напоследок, на всякий случай, еще перетирает. Ограничиться проверкой только на глаз нельзя: а вдруг в самую середину комочка забралась какая-нибудь бусина? Или монетка? Или даже крохотный кусочек скорлупы грецкого ореха?

Хотя невелика вроде прибыль — найти пустую скорлупу грецкого ореха, но ведь она рассказывает о том, что попала в Новгород из Средней Азии!

И только по одному можно безошибочно отличить научного работника: он не расстается с полевой книжкой. В ней и записи координат, отмечающих каждую находку, и догадки о назначении и смысле ее, если не сразу видно, что она собой представляет, и зарисовки. Далеко не все, конечно, попадает в печать из этих тетрадей, но все записи из них будут обсуждены на регулярных общих собеседованиях научных работников и студентов, занятых в экспедиции, и внимательно изучены руководителями работ. Одному человеку не под силу раскопать целый квартал города, да еще сделать при этом необходимые науке записи обо всех подробностях, сопутствовавших каждой находке и, следовательно, проливающих на нее дополнительный свет. С этим может справиться только коллектив. Но это, конечно, нисколько не исключает того, что каждый член коллектива, кроме того, что обогащает своим трудом разработку основной темы раскопок, заданной руководителем — в данном случае профессором Арциховским, — имеет полную возможность заняться еще и собственной научной темой. Больше того: коллективная работа всячески способствует этому.

Например, диссертация уже упоминавшегося нами заместителя А. В. Арциховского — Б. А. Колчина, историка и в то же время инженера, — о металлургии в древней Руси более всего опирается на новгородские находки. Новгород дал Колчину неоценимый материал для выводов: он сам, как и его товарищи по экспедиции, обнаружили здесь и домницы, и горны, и кузницы, и множество металлических предметов. Трудно перечислить даже основные из них — таково их разнообразие: наковальни, молоты, молотки разных видов, щипцы, зубила, напильники, ножи, всякого рода скобы, серпы, косы, сошники, гвозди, весы, гири, замки, броня, кольчуги, мечи, сабли, боевые топоры и т. д. и т. п.

Вообще «…железо и сталь в жизни древнерусских людей имели широкое распространение и многообразное применение. Основные орудия труда земледельца и строителя были сделаны из железа и стали. Весь инструмент многочисленных ремесленников был из железа и стали, как и все оружие воинов…

Поэтому изучение истории техники добычи и обработки металла имеет исключительный интерес для понимания процесса экономического развития древней Руси»[21].

Но в свете этого не менее показательно и то, что среди новгородских ремесленников больше всего мастеров было занято обработкой металлов — производством, которое определяло развитие и уровень всех прочих ремесел.

Археологические находки при раскопках Новгорода, воочию предъявленные советскими учеными, извлекшими их из-под напластований веков, разбили в числе других еще одну старую «теорию», будто бы Новгород был городом исключительно торговым, будто бы производство в нем невозможно даже сравнивать с западноевропейским.

Эта «теория» шла от так называемых норманистов, утверждавших, что только приход на Русь норманнов (или варягов, как их называли у нас), в частности Рюрика, позволил Руси превратиться в самостоятельное государство. Норманисты старательно принижали русский народ и русскую культуру во всем, и еще великий Ломоносов начал с ними непримиримую научную борьбу.

Артемий Владимирович Арциховский показывает мне деревянную клепку от бочки и рассказывает ее историю. Так как экспедиция подвергает все находки, помимо прочего, и технологическому исследованию, то вместе с остальными деревянными предметами, извлеченными из земли, клепку направили знатоку древесины профессору Вихрову. И вот он присылает лабораторный анализ: «Клепка — из тиса». А деревянные гребни, украшенные типично новгородским орнаментом, свидетельствовавшим, таким образом, о месте их изготовления, оказались самшитовыми. Но, как известно, ни тис, ни самшит в Новгороде не растут. Клепка, очевидно, попала в Новгород вместе с бочкой, привезенной из Западной Европы. Гребни же, несомненно, были сделаны в Новгороде, куда для этого привозили и тис и самшит. Перечень видов ценного сырья, из которого в Новгороде выделывали готовую продукцию, конечно, не исчерпывается тисом и самшитом. Выяснилось: ряд вещей был изготовлен в Новгороде из уральской пихты, из сибирского кедра, из балтийского янтаря. Это нанесло так называемой торговой теории сокрушительный удар. Стало очевидно, что к новгородским мастерам везли сырье откуда угодно, включая, между прочим, и Западную Европу, и что, значит, Новгород был не только торговым городом, но и крупнейшим промышленным центром своего времени, отражавшим тем самым общее высокое развитие культуры Руси…

Когда предварительная обработка находок будет закончена и их отправят в Москву — может быть, и клепку выставят где-нибудь в музее. И будет очень жалко, если посетитель, не дав себе труда поинтересоваться, почему вдруг выставлена простая деревянная клепка, пройдет мимо нее.

«Пишу тебе на бересте…»

Чем больше экспедиция Арциховского расширяла и углубляла свои работы (расширяла и углубляла во всех смыслах, в первую очередь — в прямом смысле слова), тем более Новгород в любой из своих подробностей раскрывался как выдающийся центр самых разных областей культуры. Для полноты картины не хватало только одного: находок письменных памятников в земле, особенно — частных записей горожан. Официальная письменность от древнего Новгорода осталась, и немалая: летописи, церковные книги, государственные документы — международные договоры, указы, дарственные грамоты, завещания. Но неужели этим исчерпывалась вся письменность Господина Великого Новгорода? Неужели в городе с 50-тысячным населением (а по другим сведениям, даже с 200-тысячным), в столице обширного государства, регулярно ведшего крупнейшие торговые операции и крупнейшие стройки, в городе, в котором многие торговые компании финансировали и направляли самостоятельные колонизационные экспедиции, а различные ремесла достигли замечательных успехов, — неужели в нем обходились совершенно без письменности в быту? Это было трудно представить. Тем не менее не обнаруживали ни одной находки (хотя в общей сложности их были тысячи), которая могла бы опровергнуть это.

Не находили никаких значительных следов письменности, кроме бумаг государственных или церковных, и в других древнерусских городах.

Появилось, конечно, и услужливое объяснение такого положения. Кстати, оно отлично согласовывалось с накрепко утвердившимся мнением о низком культурном уровне массы народа, населявшего древнерусские города, об отсутствии благоустройства в последних и т. д. и оттого выглядело привычным.

Объяснение сводилось к следующему. Пункт первый, преподносившийся как основной и неоспоримый: грамота на Русь пришла извне, от византийских церковников. Из этого пункта развивали все дальнейшие выводы. Они были таковы: грамотой владело лишь духовенство. Грамота была ему необходима при переводе церковных книг с греческого на русский и при переписке этих книг. Больше всего в укреплении новой религии, которая освящала феодальные порядки и помогала вытеснять родовое самосознание, противившееся власти князя, были заинтересованы князья. Они потому и избрали такую веру, что она была им выгоднее всего. Но — долг платежом красен. И церковь взяла на себя идеологическое обслуживание княжеской власти, включая сюда летописание и обязанности архивариуса: хранение документов. Просвещение же простого люда и насаждение среди него грамотности отнюдь не входило в интересы ни князей, ни церкви. Простой люд оставался неграмотным. В результате не могло сохраниться и следов его письменности.

Вдобавок приводился еще такой довод: единственным писчим материалом, применявшимся на Руси в те времена, был пергамен[22]. Однако невероятная дороговизна делала его недоступным народной массе.

Действительно, историки сплошь и рядом наталкивались даже на важнейшие документы, которые составлялись на пергамене, уже бывшем в употреблении: старый текст вытравляли, а поверх наносили новый. И как ни сложна была такая операция, все же она обходилась дешевле покупки или изготовления нового листа пергамена.

Не будет преувеличением сказать, что пергамен ценился на вес золота. Вот один пример из множества ему подобных. Древнейшая датированная русская грамота — это дарственная великого князя Мстислава Володимировича и его сына Всеволода новгородскому Юрьеву монастырю, составленная около 1130 года. Князья жертвовали монастырю изрядные ценности: село Буйцы со всем населением и правом на сбор дани с него, а также серебряное блюдо. Преподнося столь богатый дар, они не пожалели потратиться и на золотой раствор, которым торжественно выведен весь текст грамоты. Но сама она — лишь крохотный лоскуток пергамена, и буквы лепятся на ней одна к другой, чтобы как можно больше сэкономить писчий материал.

Конечно, при таких условиях трудно было предполагать широкое распространение письменности. Но еще труднее было предположить, что обходились без нее. Неужели громады Софийского или Георгиевского соборов строились на глазок и зодчие обходились без всяких предварительных расчетов? Нет, конечно! Но если так, то на чем составляли расчеты?

Неужели купеческие компании, за тридевять земель и буквально на целые годы отправлявшие за море караваны судов с грузом ценных товаров, держали все относившееся к этим экспедициям только в уме? Не вяжется это хотя бы с тем, что мать Васьки Буслаева — Амелфа Тимофеевна — зачем-то учит его грамоте. Зачем бы?

Странно. Очень странно.

Однако можно было сколько угодно сокрушаться по этому поводу, а дело не менялось. Никаких частных писем жителей древнерусских городов не обнаруживалось по-прежнему. И волей-неволей приходилось молча выслушивать утверждения, что древняя Русь прозябала в неграмотности и невежестве…

Только раз-другой, и то не в печатных трудах, а в устных выступлениях, Артемий Владимирович Арциховский осмелился высказать надежду, что, может быть, если улыбнется счастье, все же удастся отыскать следы какой-нибудь частной передиски жителей древней Руси.

Есть ученые, из которых так и брызжут гипотезы, но, вспыхнув фейерверком, столь же быстро гаснут. Артемий Владимирович Арциховский редко отрывается от суровой, порой скудной, но зато всегда прочной почвы фактов. Он не уточнял, кто, по его мнению, скорее всего окажется счастливцем, который найдет древнерусскую письменность. Даже то немногое, что он сказал по этому поводу, нелегко было ему произнести вслух — ведь это была самая заветная мечта ученого: найти переписку…

[21] Б. А. Колчин. Мастерство древнерусских кузнецов. «По следам древних культур. Древняя Русь», стр. 162 и 158.

[22] Пергамен (или пергамент) — искусно выделанная телячья кожа.