Сапфир всё же отпустил её, тяжело дыша, сел, поднялся, опираясь на стену, словно раненый. Морда его гротескно исказилась, Вейтлинь едва не заорала от ужаса… а потом поняла, что аним пытается улыбнуться.
Кукла наклонилась, подхватила её подмышки и легко поставила на ноги.
— Нет нужды кому-нибудь сообщать. Я уже в порядке. Справлюсь сама — всегда справлялась.
— Сама? — тихо переспросила Вейтлинь. — Справлялась?
Свет погас.
И снова разгорелся.
Хегор смотрел, как медленно путешествует по стене красный закатный луч. Своего тела он не ощущал. Мысли были лёгкими и полными безразличия.
Что, это и есть смерть?
Он попробовал шевельнуться, и мгновенно перестал ощущать себя бесплотным облачком духа, вернулось ощущение тела.
И мало того.
Сознание Хегора погребло под множеством впечатлений. Он вдруг стал чувствовать и понимать всё — и изменения в своём теле, давшие возможность переварить смертельную для любой нежити дозу серебра, и недавние хрящевые и мускульные вставки, укрепившие скелет, и запасы чёрной жидкости под кожей, которую можно модифицировать усилием воли, и способ мышления своего метаморфа…
И вовне — Хегор видел сотни оттёнков сотен цветов, и невидимую часть спектра, электромагнитные лучи и радиоволны…
Слышал, как падают пылинки, как внизу, во дворе, ползёт гусеница по травинке, как потрескивают, остывая, стены старого замка, слышал, как работает его собственное тело…
Обонял камень, впитавший в себя запахи людей, и почти видел, как многие лета назад эта комната и весь замок были полны жизни.
Чувствовал едва заметное движение воздуха, чувствовал чеканку монет, на которых лежал, — некоторые уже вплавились в его плоть.
Мгновение — и пугающее ощущение всезнания пропало. Хегор подхватился с пола, сел, ошарашенно мотая головой. Несколько раз судорожно зевнул. В желудке ощущался комочек золотой монеты, — ненароком проглотил с остальными серебряными. Монета постепенно переваривалась.
Хотелось есть.
Хегор с отвращением покидал старинные монеты обратно в остатки сундука. Серебро теперь лишь чуть покалывало. Хегор воткнул камни обратно, растёр в ладонях грязи, замесил на слюне, пытаясь замаскировать следы вторжения, набросал древесной трухи. Подобрал какую-то истлевшую тряпку и долго ею махал, подняв тучу пыли. Осядет, и следы будут незаметны…
— Ну и зачем я это делаю? — спросил себя. — Расчитываю, что ли, вернуться?..
Он попятился к выходу из башни, но замешкался у двери.
Можно? — спросил.
Можно, ответил тот-кто-внутри, и Хегор подошёл к окну. Высоко…
Не давая себе возможности передумать, встал на подоконник, протиснулся, — даже здесь, на самом верху башни, окна были словно бойницы, — и шагнул вниз.
Свистнул воздух, камни двора больно ударили по ногам. Хегор сложился вдвое, спружинил, при этом угодил коленями себе в подбородок и… сильно прикусил язык, едва вовсе не отхватив острыми зубами.
Неловко завалился на бок, прислушался к телу, — оно быстро залечивало повреждения от удара. Их было немного, больше всего пострадал язык.
Впрочем, он уже зарос.
Хегор потянулся, с удовольствием ощущая лёгкость и необыкновенную свободу. Не в первый раз подумалось, что быть мёртвым не так уж плохо — и на этот раз Хегор не спешил гнать крамольную мысль.
Перекусив тем, что нашлось под ногами, Хегор зашагал прочь из замка.
Несколько дней он бесцельно скитался по горам и долинам. Осина бессильна. Высота скал оказалась недостаточной, — а теперь и хватит ли величайших вершин? — слишком прочным сделал его тот-кто-внутри. Серебро не оказало действия.
Что же может прервать эту странную не-жизнь?..