— Спасибо, — говорит комдив.
Невольно пожимаю плечами:
— За что? Идея-то чамовская.
— За то, что сумели заставить говорить пленных. Для нас очень важно знать, что думает враг. Не только сам Гитлер, а его подданные. Знать, наступил ли тот роковой перелом, который решает судьбу войны.
— А вы предполагаете, что наступил? — спрашиваю я комдива.
— Конечно наступил. Танкист законно разочарован: обещали и надули, и не только надули, а и в плен сдали.
Через час идем на наблюдательный пункт. По пути попадаем под минометный налет. Все падаем: мы — быстро, а Гуртьев — медленно, нехотя.
Когда встаем, замечаю:
— Нельзя так, товарищ полковник, убить вас могут.
— Не убьют, — уверяет он и тихо, мне одному: — Бойцы должны верить, что их командир ничего не боится. Авторитет начальника должен стоять на недосягаемой высоте. А вы думаете, я лишен страха? Нет, конечно. Главное, уметь владеть собой.
День проходит в заботах, в беготне, вечером иду на КП штаба армии.
В разведотделе на меня сердиты. Так уж испокон веков заведено. Я сержусь на начальников разведки полков, считая, что они мало берут «языков», и искренне сержусь, ведь кому-кому, а полковым легче просочиться в расположение врага; в штабе армии те же претензии предъявляют мне, а в разведотделе фронта наверняка недовольны разведотделом армии. Это понятно. В нашем деле не всегда удается действовать достаточно хорошо. Впрочем, на «хорошо» мне не дотянуть: людей нет. Сейчас в разведроте осталось пять человек. Остальные либо погибли, либо ранены. Несмотря на строжайшие приказы, «глаза дивизии» воюют, иначе невозможно. Передовая превратилась в нечто весьма условное. Чем больше редеет в ротах, тем легче просочиться гитлеровцам. На обычном языке войны это означает: противник имеет все условия для истребления переднего края.
Как бы не так, истребить не удается. Сталинградский солдат особенный. Он воюет за десятерых. Группа в пять — шесть человек, попав в окружение, не впадает в панику, но атакует. Наши солдаты в минуты опасности не теряются, не слабеют, а набирают силы. Вот почему мы держимся, вот почему мы уверены в победе.
КП штаба армии располагается на таком же расстоянии от противника, как и штабы дивизий, а штабы дивизий лишь на несколько десятков метров дальше командных пунктов полков. От командного пункта полка до наблюдательного пункта батальона тоже полтора десятка метров. Вот и воюй.
Наш разговор в разведотделе армии прерывает связной. Вызывают к начштаба армии.
Генерал-майор Крылов сидит за столом и правит гранки армейской газеты.
— Сейчас освобожусь, а пока садитесь и прочитайте, — говорит он, пододвигая ко мне одну из гранок.
Тут же сидит и командарм Василий Иванович Чуйков.
Ого, что-то совсем новое — устав штурмовых групп. Интересно, очень интересно. В коротких суворовских выражениях новый устав учит технике боя в городе. Учит: ворвавшись в занятый противником дом, если дверь заперта, ломай ее и бросай гранату, увидав немцев, строчи из автомата и т. д.
— Ну как? — спрашивает Чуйков.
— Отлично, как раз то, что надо.
— Тогда спасибо, значит, недаром занимались сочинительством.
И командарм начинает расспрашивать. Отвечаю, в подразделении большие потери.
Мы, то есть работники штадива, в душе уверены, Чуйков скупится, ему ничего не стоит дать нам, скажем, тысячу человек пополнения. Впрочем, о тысяче мы только мечтаем, но сотню-то, другую подкинуть можно.
Василий Иванович слушает и кивает своей большой головой. Ясно, мол, ясно. Затем расспрашивает о немцах.
— Сломалось у них?
— Что сломалось, товарищ генерал-лейтенант? — переспрашиваю я.
— Да воинственное-то настроение. Небось уже не верят в победу?
— Да, как будто сломалось, несомненно сломалось, но мы-то истекаем кровью.
Чуйков не обращает внимания на эти слова. Он разъясняет, какой переворот в боевых действиях создаст организация штурмовых групп.