— Не могу сказать, что мне здесь очень нравится.
Рейнольдс засмеялся своим глухим, хриплым смехом.
— Здесь чище, чем в твоем мире, Светц. Если бы я знал, что вы уничтожите все живое на Земле, отравите почву, воду, воздух, я бы… Ладно, мы это исправим.
— Что это значит? Все, что тебе нужно, — выйти из камеры. Ты дома?
— Это все ненастоящее. Чтобы этот мир ожил, мне нужна твоя помощь. Ты мой единственный шанс, Светц. Ни одна машина времени, кроме твоей, не слушалась меня.
— Я сказал тебе…
— Смотри — это инфразвуковое ружье. Оно тебя не убьет, но не позволит тебе двигаться. А я провел немало времени в средневековых камерах пыток.
— Погоди, погоди! Из какого ты года? В каком году ты отправился предотвращать скоротечную войну?
— А-а-а… Две тысячи девяносто втором. Глядя на меня, не подумаешь, что мне было тогда двадцать два года, правда? А я ведь не состарился с тех пор.
— Какой это год постатомной эры?
— Сейчас скажу. Сто сорок седьмой.
На инерционном календаре значилось: плюс сто тридцать четыре.
— Отлично. Ты можешь ехать на своей машине. Впереди тринадцать лет. Нам нельзя двигаться назад, можно только вперед. — Светц потянулся к рычагу «домой». Его рука упала, как плеть.
— Если мы прыгнем в будущее, — сказал Рейнольдс, — нас может отнести в сторону, верно ведь? Значит, ход событий изменится и я перестану существовать.
«Поэтому стоит попытаться», — подумал Светц.
— Ты собираешься ждать тринадцать лет? — спросил он.
— Если нужно… — Рейнольдс щелкнул зубами.
Очевидно, это был его любимый жест, заменявший улыбку, угрожающий взгляд, задумчивую насупленность.
— Х-ха! Мы поступим умнее, Светц. Ты можешь доставить меня в Австралию? Эта штука перемещается в пространстве?
— Да.
— Возьму-ка я другое ружье. — Рейнольдс встал и принялся разглядывать висящие на стене предметы. — Вот это, которое стреляет тяжелыми иглами. Слона оно не убьет, но для человека достаточно.
— Да, — подтвердил Светц.
Он очень испугался.
— А теперь — поехали!
Австралия. Восточное побережье. Городской пейзаж: улицы, длинные приземистые здания.
— Это единственное обитаемое место на Земле, — сказал Рейнольдс, — и даже здесь почти пусто, — он велел Светцу двигаться вдоль берега на юг.
Во время полета он говорил не умолкая. Он распластался по стене и лежал неподвижно, как лабораторный препарат, извергая поток воспоминаний.
— Разумеется, я невысокого мнения о человечестве, говорил он, отвечая на один из своих собственных вопросов. — Почему? Если бы ты видел людей в состоянии стресса так часто, как я, — например, в переполненных больницах, в камерах пыток, на эшафоте, на плахе, на поле боя, — ты понял бы меня. Люди плохо переносят стресс. Особенно на поле боя… Вполне возможно, что я сужу предвзято. Наверное, стоило проводить больше времени на гуляньях, балах и новогодних вечеринках, где люди веселятся, но там мне не с кем было бы поговорить. Люди слышат и видят меня только перед смертью. Но тогда они не хотят слушать! Люди так тяжело переносят страдания! И так боятся умереть. Я говорил им, что им повезло, что вечный покой стоит нескольких часов агонии. Я говорил с миллионами мужчин, женщин и детей, живших в разных эпохах. Дети иногда слушают. Ты боишься смерти, Светц?
— Да.
— Идиот.