Темп: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Большие струи воды, падающие в рифленые раковины, рассредоточенные среди растений с мясистыми листьями, заглушали разговоры за соседними столами, стоящими под небольшими аркадами вокруг центрального патио. Этот огромный кафетерий, облицованный блестящими фаянсовыми плитками, на которых преобладали голубой и белый цвета, являлся частью новшеств отеля. В действительности же здесь было несколько совершенно одинаковых патио, и когда выбранная позиция позволяла их видеть одновременно, их стрельчатые проемы, маленькие колонны, лампы из решетчатой меди наводили на мысль об анфиладе двориков внутри большой мечети.

Достаточно выразительные декорации для людей, которые целый день натирают себе ноги, бродя по развалинам, ползают по погребальным камерам, рассматривая пустые саркофаги, ощупывают барельефы, вырванные на мгновение из тьмы лучом электрического фонарика, и которые, придя, ни о чем другом так не мечтают, как усесться здесь перед каким-нибудь рубленым бифштексом или бефстрогановом, прежде чем пойти насладиться заслуженным отдыхом. А потом, в четыре часа утра, им снова просигналят подъем для нового взлета.

Несмотря на это симпатичное убранство, кафетерий являлся всего лишь улучшенным вариантом закусочной, но место было удобным, с четким и быстрым сервисом.

И если не испытывать особого пристрастия к ритуалам, то можно сказать, что здесь «функциональная сторона» имела определенные положительные моменты. Что же касается официантов и официанток, то они оказались настолько тщательно отобранными по своим физическим данным, что было просто трудно за это не накинуть новой дирекции еще одно очко. Все это следовало записать на ее счет, и Арам, которому удалось, правда не без труда, заполучить себе маленький столик, размышлял о том, что в своей будущей деятельности по защите последних бастионов концерна ему придется воспользоваться этими нововведениями. Здесь царила несколько сонная атмосфера с едва различимым музыкальным фоном, с журчанием воды, тихими голосами, и никаких внешних шумов или быстрых движений. Не будучи голодным, Арам понемногу отщипывал от куска жареной семги и от «стерилизованных» копченостей, поддаваясь расслабляющему влиянию окружения. Об обстоятельствах своего приезда он уже почти не вспоминал. Кстати, таково было свойство его характера — освобождать память от подобных мелких инцидентов. Теперь уже происшествие казалось ему буффонадой в восточном стиле. Не стоило выходить из себя и повышать голос. Здесь достаточно набраться терпения и подождать, чтобы небо послало вам своего вестника. Так и случилось.

А кроме того, когда оказываешься внутри границ нового «Ласнера», все становится простым и все находится у тебя на расстоянии вытянутой руки. Достаточно ему было сделать всего один жест, и к нему бы подошел один из этих проводников по Cairo bu night,[78] на которых он уже обратил внимание, и принялся бы его информировать о том, какие в городе есть развлечения. Однако перспектива разглядывать голые животы в каком-нибудь заведении для иностранцев его не прельщала. Он спустился к «сейфу» с мыслью пригласить Асасяна провести вечер вместе, но Асасяна в его маленьком бюро, рядом с несгораемым шкафом, не оказалось, и тогда, сделав еще один круг в холле, он поднялся в свою комнату на четырнадцатом этаже.

На балконе было довольно душно. На горизонте сверкала маленькими сполохами реклама «Звук и Свет». И он подумал, что этого ему тоже избежать не удастся, что придется сопровождать Ретну на этот спектакль. Ведь не может же быть и речи, чтобы она шла туда одна. Так же как, окажись они в Стамбуле или в Неаполе, ему пришлось бы ее вести на Карагеза или на Пульчинеллу.

Ночь располагалась вдали большими темными массивами, разделявшимися широкими прямолинейными проспектами, которые освещал свет пилонов, расставленных по обе стороны единообразной молчаливой маслянистой лавы, трасса которой различалась благодаря пунктиру огней. На другом берегу — несколько плавучих разукрашенных неоном ресторанов, фасады других отелей, возвышающиеся над деревьями, и большая, тоже обзорная, башня, освещенная снизу прожекторами. Звезд мало, а на самом горизонте, должно быть там, где только что состоялась битва при пирамидах, несколько длинных фиолетовых прогалин как бы протестовали, сопротивлялись надвигающейся ночи. И возможно, потому, что та битва тоже ассоциировалась с молодым генералом, чьи черты до бесконечности воспроизводил Боласко, на какой-то миг в отдалении всплыло воспоминание о художнике, а потом исчезло и оно.

Его взгляд опять обратился к берегу и к набережной. Тяжелый жар пристал к этой компактной массе мрака, которая, казалось, погружалась в воду.

Все, что он купил, лежало на постели. Он развернул пакеты и распределил предметы туалета, белье и одежду между ванной, платяным шкафом и выдвижными ящиками. Потом он постарался смять упаковочный материал, в результате чего рядом с уже переполненной корзиной образовалась куча бумаги. Он подобрал какой-то предмет, покатившийся по ковру, и узнал флакон, который велел ему хранить Орландо. На этот раз он стал разглядывать, взяв в руку, одну из двухцветных пилюль и пришел к выводу, что у нее весьма симпатичный, забавный и привлекательный вид, что-то вроде пакетика-сюрприза, вроде конфеты, которую дают пососать в самолете перед взлетом. Все это казалось несерьезным, и он чуть было не выбросил флакон вместе со всем остальным, как уже собирался не раз это сделать. Однако то, как он покинул Монтрё через сутки после Ретны, не заботясь о намеченной на следующий вторник встрече с Орландо, которому он просто оставил записку, информируя его, что не сможет явиться на обследование, но не сообщив, куда направляется, такое несколько бесцеремонное поведение предписывало теперь соблюдение некоторых условностей. Лучше будет, если, встретившись с Орландо вновь, он сможет сказать ему, что флакон не покидал его кармана, и, даже не будучи использованным, оказывал на него воздействие, хотя бы заклинательное.

Затем он продолжил свою разборку. Теперь все вокруг него в комнате было в полном порядке. Обезличено до крайности. Ничто в такой комнате не указывало, что находишься в одной стране, а не в другой. Комнату освещал золотистый, неизменный, однородно распределяемый абажуром свет, свет, скользящий по кровати, по репсу штор, задевающий высокий шерстяной ворс ковра; его можно было зажечь на расстоянии, находясь в постели, и независимо от его источника или яркости он сохранял свой мягкий и благопристойный блеск, делавший комнату абсолютно адекватной образу, создаваемому гостиничной рекламой во всех крупных туристских агентствах.

При желании не понадобилось бы больших усилий, чтобы убедить себя, что за занавесками открывается вид на бухту Рио-де-Жанейро или на озеро Мичиган.

«Завтра, — подумал Арам — я попрошу принести цветы. Чтобы, когда Ретна переступит порог, они уже распустились и привыкли к атмосфере комнаты». Его пульс немного участился и стал неровным. Причиной была конечно же эта необычная для него деятельность по наведению порядка. И усилия по перестановке кресел и канапе. Впрочем, возможно, и вино, выпитое им за ужином, оказалось крепче, чем обычно. Однако ложиться спать так рано он все же не привык. Казино отеля должно было открываться еще не скоро. И он опять пожалел, что не нашел Асасяна. От него, по крайней мере, он смог бы получить интересные сведения о дирекции — ливанской или саудовской — этого огромного гостиничного «Комплекса», который сменил прежний «Ласнер» и о котором за сегодняшний день он смог получить общее представление. Интерес к этим никогда раньше не волновавшим его проблемам означал, что он делает выбор в пользу новой жизни, которую он хотел начать и которая, по его мысли, должна была стать для Ретны и для него, как только завершится египетская эпопея, их настоящей точкой опоры.

Если все оборачивалось таким образом, значит, все его переезды туда-сюда уже больше не отвечали никакой потребности, никакой необходимости. Возможно, он в конечном счете понял, что его таким образом осваиваемый мир… с этим пространством… которое он считал таким необъятным, на деле был — из-за своей оторванности — миром замкнутым, нереальным и, по существу, искусственным и ограниченным.

Если с Ретной все пойдет хорошо, то в конце концов они смогут где-нибудь осесть навсегда, выбрав расположенный на краю ледника либо на берегу озера добротный старый отель в трубадурском стиле либо в стиле шале. И тогда для них начнется не слишком чреватое неожиданностями существование со всеми атрибутами, привязывающими человека к одному месту, дающими жизни корни: с друзьями, с собаками, а если Ретна пожелает, то и с детьми. Такое существование, к которому Ретна, как и большинство других называющих себя эмансипированными девушек, должно быть, испытывает одновременно и неприятие и едва скрытую тягу.

Он лежал, почти сидел, на постели, окружив себя газетами и книжками, купленными в bookstore.[79] Его взгляд блуждал по комнате, которая должна была стать отправной точкой этого нового существования, словно он пытался себе представить, насколько она изменится от присутствия, от жестов, от голоса Ретны.

Однако, хотя это обрамление и подошло бы для всего того, что может разыграться между двумя людьми, жаждущими быть вместе, ее образ, ее присутствие сюда не вписывались. Театр в этот момент пустовал, и действие еще только лишь намечалось. От этого у него появилось что-то вроде нетерпения, даже какой-то тоски, как у зрителя, не знающего, какую ставят пьесу, хорошо ли актеры выучили текст и насколько удачно они сыграют своих персонажей. Столько между ними всего еще неясного, нуждающегося в уточнениях… Конечно, в Монтрё они разговаривали довольно много. А по существу, они скорее играли словами, избегая — по мере того как происходящее их все больше сближало — громких фраз и слишком серьезных вопросов.

Через несколько часов Ретна должна будет покинуть Родос и направиться в Афины, а оттуда полетит в Каир. Однако ее уик-энд на Родосе все-таки внес, несмотря ни на что, какую-то неустойчивость в их отношения. Опасность таилась как раз в этом краткосрочном разрыве, в чем-то вроде несовпадения фаз, возникавшем из-за перемены места и фона. Лучше бы им сохранить первоначальный ритм их необычных встреч, которые так способствовали пробуждению его интереса к ней, так помогли ему увидеть в ней знак судьбы. Здесь придется все восстанавливать, все начинать заново. Как в ожидании, пока Ретна присоединится к нему, избежать анализа реальных данных ситуации? Как удержаться от мыслей, когда ты один, заперт в комнате и ждешь… и когда больше нечего делать?

Та восхитительная неопределенность, которая в Монтрё сообщала этому персонажу — при полном отсутствии психологического анализа — какой-то импрессионистский стиль — как если бы Ретна перемещалась под липами, в пятнах света и тени, — та же неопределенность и окружающий ее ореол теперь порождали ожидание и нетерпеливое желание идти дальше этого предварительного знания. По существу, то, что ему было лучше всего о ней известно, оказывалось тем, что на его месте мог бы констатировать любой другой: непринужденный лексикон, хорошее настроение и свобода передвижения, отсутствие колебаний. И хотя, как теперь осознавал Арам, все это и оставило где-то на заднем плане вопрос о характере, все же именно эта порывистость, эта прямота, это отсутствие проблем его поразили и бросили его навстречу ей в тот момент, когда его допекла Дория. Каждый из ее звонков все больше и больше сближал его с Ретной. А в заключение эта махинация, этот заговор, эта ужасная брачно-рекламная мелодрама! И чтобы защититься, он не смог придумать ничего лучшего, чем бегство в Египет.

Однако он также отдавал себе отчет и в том, что Ретна — это не просто своего рода алиби, не просто предлог для бегства и для обретения свободы. Ретна представляла собой нечто иное, чем кратковременное искушение. Она ему возвращала свежесть жизни, забытую со времен форелевого бассейна, возвращала блеск юности, модель которой ему была предложена в самом начале его жизни и которую он не переставал искать. Но больше всего она возбуждала в нем желание остаться на месте, в определенной точке, и пустить там свои корни.

Это означало вернуться к тому, что было до инцидента в оранжерее и до ссоры с Гретой. С тех пор место пустовало, и лишь время от времени этот пришедший из детства призрак ассоциировался с некоторыми живыми существами. Может быть, он так вообще навсегда и остался тем разочарованным младенцем, у которого тоска по месту выражается через отказ остановиться в каком-нибудь месте и строить там свою жизнь.

Однако теперь время совершило полный оборот. Ретна являлась реальностью и должна была к нему приехать. В течение долгого времени он выбирал тактику, рассчитывал удары, парировал атаки и вроде бы неплохо с этим справлялся. Потом он начал свои странствия, и ласнеровское пространство с его позициями и бастионами стало еще одним замкнутым пространством, еще одной шахматной доской, на которой теперь уже никто не стеснял его движения. Однако вот уже неделю игра у него не клеилась. Случай ему больше не подчинялся. В аэропорту Кеннеди ему впервые пришлось поменять направление, и он оказался в Швейцарии. А потом в самой Швейцарии, несколькими днями позже, несмотря на то, что он в принципе приехал для того, чтобы пройти медицинское обследование, а может быть, и курс лечения, ему пришлось отправиться в Каир. Во всем этом единственным личным его выбором была Ретна. И этот выбор предполагал еще более рискованные пари, чем все его предшествующие ставки. Это был его выбор. Первый выбор с тех пор, как Тобиас его предостерег против риска. Но другого выбора не было. И ничто ему не гарантировало, что все будет легко между ним и этой молодой незнакомкой, которая нашла в его жизни специально приготовленное для нее место. Во всяком случае, именно на этих нескольких квадратных метрах, где пока ничто не задерживало взгляд, его будущее начнет свой взлет либо свое падение. Однако на этот счет он не испытывал ни малейшего сомнения. С ней все было ясно.

Обычно сон отвечал на его зов немедленно. Он сразу погружался в него, как в волну, которая тотчас уносила его в открытое море и приносила обратно только утром. Несколько раз он поднимался, чтобы открыть окно, но снаружи дышать было еще труднее. Бутылка минеральной воды «Эвьян», стоявшая рядом, была пуста, а сбившуюся постель нужно было бы перестелить. Он отбросил подальше наполовину прочитанный детектив. «Битое стекло на каждом повороте». Эффектное название, никак не связанное с сюжетом. У них в запасе их, наверное, целая уйма, чтобы лепить их куда попало, как это практикуется с порнофильмами.

Его взгляд привлекла другая обложка, с более интригующим названием: «Ребенок держит смерть за руку». «Где только они такое выкопали?» — подумал он.

Ночь всегда создавала ему некий странный, особый мир, в котором последние события уступали место событиям более давним. Эту книгу с причудливым названием, должно быть, по ошибке присовокупили к четырем или пяти выбранным им thrillers. У него не было никакого желания ее раскрывать. Он даже пойдет завтра в bookstore и обменяет ее на улыбку продавщицы. Однако слово «ребенок» на миг вызвало в памяти образ девочки, замеченной им в арабском салоне, держащей в руках предмет, природу которого он так и не смог определить. Возможно, Асасян, великий расшифровщик загадок, был бы в состоянии сказать ему, кто она такая: маленькая персидская или евразийская принцесса, возвращающаяся с родителями или с группой в Йемен, в Саудовскую Аравию либо в Индию?

Он все еще испытывал затруднение, когда пытался сделать вдох всей грудью, и смог даже определить точку в плече, откуда исходит это болезненное ощущение. Впрочем, не мог заснуть он не поэтому. Не мог заснуть он скорее из-за ощущения какой-то нехватки — чего-то такого, что должно было бы произойти и действительно происходило практически каждую ночь, где бы он ни был, но что здесь, в этот момент, в этой комнате, где не осталось никакого следа от предыдущего приезда, запаздывало и не создавало в нем обычного расслабления, после которого ему оставалось только отдаться на волю уносящей его волны.

Любой телефонный звонок, вибрирующий в отдаленной части этажа, — звукоизоляция здесь была хуже, чем на нижних этажах, где подобная проблема перед архитекторами никогда не вставала, но, очевидно, была решена самими задействованными материалами, — любой телефонный звонок будил в нем странное любопытство, и всякий раз он не мог удержаться от того, чтобы не приостановить чтение и не напрячь слух, словно этот не предназначенный ему разговор мог достигнуть и его ушей. Он бы с облегчением воспринял любое вмешательство извне, способное нарушить это несколько нездоровое ожидание события, которое, как ему хорошо известно, произойти не может. Не могло быть и речи о том, чтобы за такой короткий срок Дория вдруг напала на его след. Он представил себе, как она в Лондоне или в Монтре вертится в четырех обитых персиковой узорчатой тканью стенах и призывает небо в свидетели его бегства. Он не впервые расстраивал компанию или ускользал у нее из-под носа, но зато впервые скрывался в неизвестном направлении после предложения подобного масштаба. Когда-то, лет десять назад или даже, может быть, пять, такой брачный проект имел бы все шансы воплотиться в жизнь. А еще раньше он мог бы оказаться чудесным исходом. Но теперь?.. Действительно ли она этого хочет? Мысль, вероятно, возникла у нее из-за того, что успех ее фильма — только был ли там действительно успех или всего лишь организованная Хасеном шумиха? — несколько выбил ее из обычной колеи. В любом случае им нужно объясниться, и пусть она поймет ситуацию. Новую ориентацию его жизни. Она, очевидно, поймет, и их ночные диалоги могли бы возобновиться, только, быть может, не так часто. Успех ее фильмов, вероятно, принесет ей другие радости. Вот уж сколько лет они обменивались так новостями! И как только им удавалось находить друг друга! А какое чувство безопасности — иметь возможность вот так связаться по телефону! И она останется его белой королевой. Единственной фигурой, перешедшей из прежней игры в новую.

Однако эта конвенция не могла реализоваться сегодня ночью, поскольку ни в Монтрё, ни в Лондоне никто не знал, где он сейчас находится. Ему никак не удавалось преодолеть связанное с бессонницей возбуждение, подстегиваемое вопросами, которые начали его терзать, поначалу где-то в подсознании, с того самого часа, как его самолет взлетел в Куэнтрене. Больше всего ему недоставало возможности принимать и отбивать мяч его дорогой и безумной Дории, возможности слышать ее раздающийся невпопад смех, ее голос, в котором он никогда не переставал любить некоторые хриплые, надорванные, диссонирующие интонации.

В конце концов ему надоело крутиться и чувствовать эту точку в плече; он протянул руку к флакону, который дал ему Орландо, и проглотил пилюлю вместе с оставшейся на самом дне стакана водой. Возможно, в способе употребления не оговаривались случаи бессонницы, но бессонница наверняка явилась отражением недомогания какого-то иного рода. И действительно, волна унесла его почти тотчас же.

Глухое потрескивание автомата, потом все смолкло. Подозрительная тишина. Отзвучавшая очередь проникла в его сон, не разбудив, а приведя в полусознательное состояние, которое позволяет регистрировать лишь какие-то отдельные звуки; он различает сирену полиции или «скорой помощи», но взрывов не слышно. Как человек, который просыпается после пьянки, он прежде всего задает себе вопрос, где находится… В Калькутте? В Ливане? Где-нибудь в deep south[80] во время рассовых волнений? В стране, где жгут здания дипломатических миссий, магазины, склады, церкви и прочий империалистический хлам?.. То, что витает у него перед глазами, не позволяет ему уловить никакого географического признака.

Он сметает рукой со своей кровати какие-то обломки, которые оказываются всего лишь вчерашними газетами: потолок на месте. Никаких трещин на стенах. Ни струйки дыма под дверью. Он в конце концов встает и, натолкнувшись на кресла, на светильники, на чудовищные витые столики, — какого черта нужно этим столам под Людовика XV среди всей этой поточной мебели? — добирается до дверного проема и устремляется на балкон, — широкие розовые и сиреневые полосы протянулись на горизонте, на горной цепи Хеопса, — как будто ожидал почувствовать запах горящего элеватора, сожженных овец или слезоточивого газа.

[78] Ночной Каир (англ.).

[79] Книжный магазин (англ.).

[80] Южная глубинка (англ.).