-- С-сволота... Мог бы - еще раз зарезал.
-- Цыц. Дурень. Мозгов нет, а туда же. Ратибор с Гордеем побратались. Гордей обещал отцу твоему выдать за тебя свою дочку.
-- Пьяные они были.
-- Пле-е-евать. Крест целовали. Свидетели-доводчики есть. Вот ты и поехал за Днепр отцова побратима дочку да внука выручать. Ну и пограбить маленько. Чтоб - как все. А поять-снасильничать ты её не мог, поскольку, как весь Киев знает, у тебя на девок и баб не встаёт. Только на малолеток вроде этого (это про меня).
-- А я её не удом, я её топорищем.
-- А вот про это, внучек, никто рассказать не может. А дальше все видели, как ты её из дома горящего вытащил.
-- Выволок за косы.
-- Спас от смерти лютой, огненной. А что за косы - так споткнулась, бедняжка, со страху. А у тебя вторая рука занята была - колыбельку с гордеевским внуком тащил. Ты чего его подхватил? Другие вон злато-серебро хватали. А ты люльку с младенцем.
-- Да что под руку попало как крыша рушиться начала. Ловко у тебя получается... А дальше? Когда её в кровище, в рубахе разорванной - сиськи наружу - плетью к Днепру гнал?
-- Что в рванье - так чтобы чужих глаз богатой да целой одеждой не приманивать. А плетью махал - так только для виду. Чтобы среди других не выделялась.
-- Ну, а на пристани, когда я её с этой колыской на шее в реку скинул? Тоже скажешь - спасал-выручал да помыть решил?
-- А вот этого, Хотенеюшка, никто не видал. Из тех кто ныне сказать может. А вот свидетель есть, и не один, который на Святом Писании поклянётся, что ты в то время на другом конце мостков был. Помнишь, я тебе велела кафтан коричневый попроще одеть? Поверх броней твоих? Так кафтанов таких в ту ночь... не один ты был.
-- Та-ак, баба Степанида... А как после рассказывал-хвастал? Это-то многие слышали.
-- Ну, внучек, это и вообще - плюнуть и растереть. Время-то какое было - не похвастай ты суздальской кровью, тебя бы наши же и порвали бы. Дескать - не повязанный, не замаранный - переметнутся хочет.
-- Да уж. Ну и здорова ты, бабушка Степанида. Ну и удумала.
-- Да уж, удумала. Род наш Укоротичей спасать надо. Вывелся род почти начисто, обнищал, обезлюдел. Одна надежда на тебя. Где боярину чести и силы набраться, власти да богачества? У стола княжьего. А Гордей из смоленских воевод из первых. Князь Ростислав его слушает. И тут мало Гордея убедить, что ты его внучка единственного спасти хотел. Не в суд идём. Мало чтобы он всякую вину с тебя снял в разумении своём. Надо чтобы он всему Киеву это показал. Да так, что никто шепотнуть тайком не смел. А для этого - чтобы выдал за тебя свою младшенькую. Вот после этого приведёт он тебя к столу князя киевского, скажет: "се зять мой единственный. Он мне заместо сына." Тут и Ростислав вину за собой почувствует за ущемление наше. Князь нынешний - человек совестливый да богомольный - вотчинки отобранные отдаст, за сожжённые - серебра подкинет или скотинки, а то - еще землицы да смердов. А тебе место возле себя даст, чтоб было тебе на прожитие безбедное. Надо внучек, надо. Я столько лет Укоротичей тяну, поднимаю. Столько сил да трудов положила. Столько всего перетерпела. Ещё с тех пор как девкой-малолеткой нетронутой-нецелованной к старому Мономаху в постель влезла. Причуды его стариковские ублажала да терпела. А когда меня, брюхатую за деда твоего выдавали? А сколько я приняла, когда вся родня деда твоего меня гнобила да туркала? А как дед твой, на меня глядючи, за плётку хватался? Только брюхом с семенем княжеским и оборонилась. А потом, когда дурней этих, у которых кроме гонора родового - ни ума, ни имения... Неужто все в распыл пойдёт?... Женись, Хотенеюшка, на Гордеевой - с лихвою вернём.
-- Хорошо ты придумала, старая. Все промыслила. Только одно забыла - не отдаст Гордей за меня дочку. Ему внуки нужны, а у меня, сама сказала - весь Киев знает, на девку не встаёт.
-- А у меня такая есть, что и у тебя встанет.
Судя по голосу, старуха наслаждалась недоумением внука и чуть не смеялась в голос.
-- Ты уже пробовала и не раз. Последнюю, что присылала, сама же потом плетями ободрала и язык урезала. Предпоследней я голову разбил. Прямо в опочивальне. Грязи было... И не жалко тебе холопок?
-- Ну, холопей жалеть - только портить. А мою ты уже попробовал - подарочек мой, "целочка серебряная".
-- Уже донесли... Слова не скажи... Постой - но... это же малец?! Или я чего не видел, не понял? Опять обманула, карга старая!
-- Но-но. Уже и карга. Не обманывала я тебя. А вот Гордея и прочих... Подарочек мой ты видел и пробовал, тебе понравился. Теперь берём его и одеваем в женское платье. Да не в наше русское, а в... персиянское. По пророку Магомету скроенное - наружу только рученьки да ноженьки. Вон они: ручки тоненькие, пальчики длинненькие, ножки маленькие, беленькие. А на всем остальном - тряпки глухие. И зовём все это... княжной персиянской. Дескать, мудрая бабушка внучку своему любимому сыскала наложницу редкую. Редкой красы и талантов. А внучек-то как увидал сие чудо несказанное - всякую мерзость и пакость противоестественную бросил, наложников своих разогнал и только с ненаглядной своей и балуется. И та от него уже понесла.
Последняя фраза ошеломила не только меня, но и Хотенея.
-- И как же малёк рожать будет?
-- Ну, это дело не скорое. А вот подушку под одежду сунуть, да походить вперевалочку - не хитро. А поскольку девка не простая, а княжеского персиянского рода, наших веры и обычаев не знает, а Хотеней Ратиборович в ней души не чает и многие воли позволяет, то и в баню общую людскую ей не ходить. Она господину спинку трёт. А он - ей. И с девками в девичьей не сидеть, не болтать. Поскольку немая.
Господин глубоко задумался. А мне идея понравилась. А что - одену паранджу, опять же штаны. Никто лица не видит. И "хозяину - спинку"... Значит - с ним вместе, с моим...
-- А хочешь, внучек, мы её окрестим? Чтобы все видели, какую ты красу поимел? Да и души агарянской спасению поспособствовал?
-- Сдурела? У него хозяйство не менее моего. А как встанет? Народ в церкви собрался, а тут он своим... "божьим даром" звенит и в купель лезет...
Степанида аж зашлась в смехе.