Смерть беспозвоночным: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Как ты сказал? — Это относилось к Петеру. — А.. Петрик говорит, что нет, кажется…

— Я слышала. Ему все это кажется очень мутным и непонятным…

— Вот именно. Кто‑то напустил на тебя Яворчика, убедил его, что именно ты приложила руку к лавине обрушившихся на него неудач, отказав ему в интервью…

— Знаешь, я уже жалею, что не дала ему интервью, наверняка он бы побил рекорд по количеству глупых вопросов. Может, он все еще хочет со мной побеседовать? А так человеку одна надежда: раз я всех поубивала — конец мне, и какая радость для него… Что говоришь? Что у меня алиби? Это тебе Петрик сказал? Какое разочарование для бедняги… А, не алиби, просто у меня блат в полиции? Ну так он доиграется, катить бочку на полицию — себе дороже, за это у нас по головке не погладят. Ну хорошо, с Яворчиком все ясно, хотя я его никогда не видела, а в интервью ему отказали по телефону. Но спроси Петрика, кто же тот человек который напустил его на меня? Мой личный недруг или любитель всем делать пакости?

Магда держала свой мобильник далеко от уха, так что Петр Петер тоже мог слышать сказанное мной. И он сразу принялся отвечать мне. По его мнению, это мог быть не один человек а Яворчик упрямый и агрессивный, вот он и собирал со всех сторон все негативное по моему адресу и сам рассеивал мерзкие слухи, а люди с ним не спорили — себе дороже. Хочет сделать из меня убийцу — пусть делает, никто не станет с ним цапаться.

И тут Петрик высказал еще одно соображение — из числа этих, с негативным ко мне отношением, следует исключить Пызяка. Желая после всех своих неприятностей сохранить лицо…

— А у него есть лицо? — удивилась я.

— …Решил заболеть и месяц назад выехал за границу полечиться на каком‑то курорте. А что касается лица, то и мне удивительно, — признался Петрик. — И вообще при всех разговорах, в которых вам перемывали косточки, он только презрительно молчал, всем видом показывая, что просто считает ниже своего достоинства говорить об этой глупой бабе.

— Ну хорошо, спасибо вам, я узнала, что хотела, а Яворчик пусть подавится, только работы прибавил полиции, балбес, ведь им пришлось проверять меня. Собственно, это было бы все, разве что у Петрика есть еще какая информация для меня за пазухой.

В сотовом послышалось глухое неразборчивое бормотание, конец которому положила Магда, доложив мне, что Петрик в силу разных обстоятельств пришел к выводу, что этот Яворчик дружит с Поренчем. Кажется, Поренч тоже тебя не слишком жалует?

— Перестройся на прошедшее время, — мрачно посоветовала я подруге. — Не жаловал. И теперь уже никого не сможет пожаловать.

Тут я вспомнила, что Гурский потребовал от меня держать информацию о гибели Поренча в тайне и прикусила язык, да поздно — слово вылетело.

Магда как‑то не очень заинтересовалась моей секретной информацией.

— Что? Почему? Что с ним?.. Погоди, Петрик что‑то говорит… А, и до него докатились слухи о смерти Поренча, но ничего конкретного, кто‑то слышал звон… А больше он ничего не знает и должен возвращаться на работу. Зато у меня к тебе тьма вопросов, но уже из другой песни, и нужно время. Я перезвоню позже. Пока!

И я осталась одна со своими проблемами. Голова раскалывалась. С Пызяком все так, мы еще раньше столкнулись, а вот о Яворчике я понятия не имела. Теперь имею, хоть это удалось выяснить, а то бы продолжала ломать голову — с чего это он такой на меня озлобленный? А вот слухи о том, что все жертвы неизвестных убийц старались ради Эвы Марш, что они расстилали перед ней красную ковровую дорожку — такую белиберду кто выдумал? Выходит, и ее издатели заботились об Эвином благосостоянии. Кстати, а не лишились ли сотрудники «Гратиса» кого‑либо из своих членов?

— Хорошо, а как же Поренч? Он‑то может быть включен в этот круг любителей Эвы Марш или нет? И если нет…

Ужасно! Из этого следует, что Мартуся и в самом деле перестала владеть собой. И что же, мне теперь следует ехать в Краков?

Может, я бы и ринулась в Краков, если бы не Адам Островский. Похоже, журналист последнее время работал над циклом репортажей, причем не прошел мимо и моих воззрений и высказываний на животрепещущую тему. Перед моей калиткой он появился в тот момент, когда я, вся на нервах, искала ключи, понимая, что, уезжая из дома на неопределенное время, владелец должен дом запереть. У ключей было постоянное место, но сейчас я их там не обнаружила и, хлопая себя по всем карманам, старалась вспомнить, в чем я была вчера и в какой карман мне надо лезть. Островский прервал поиски.

— Я только что вернулся из Кракова и прямо из аэропорта примчался к вам, — начал он, едва переступив порог дома. — Вы знаете, что там произошло?

— Батый налетел со своей конницей! — проворчала я. — Прошу меня не нервировать и говорить дело. Чай, кофе?

— Кофе, если можно кофе! В самолете подают помои. У меня в Кракове свои возможности, так что я все знаю. Но не верю. Разве что Марта сошла с ума.

Очень встревоженная, я лишь спросила:

— Но ведь вы ее знаете?

— Знаю, конечно, но я думал… Импульсивность тоже имеет границы, а идиотизм в ее случае исключается. Чтобы до такой степени забыться? Нет, не верю!

Поскольку он не верил, я не подсыпала ему в кофе яду. Вероятнее всего, Мартуся пришила своего Поренча в аффекте, но раз Островский не верит — он по правильную сторону баррикады. И я приняла его в союзники.

После чего передо мной начертали мрачную картину, нечто из Средневековья, как и само здание «Алхимии».

Некий Ливинский, шахматист, получил от своих сотоварищей — шахматных маньяков задание разведать, нельзя ли в модном клубе «Алхимия» организовать небольшой шахматный турнирчик, лучше бы официальный, но можно и без официоза. И хотя Ливинский знал этот памятник старины, все же примчался прикинуть насчет турнирчика. Покрутился, кое с кем переговорил, потом оттащил от буфета свою девушку Крысю и некоего Янушека, который о шахматах не имел ни малейшего понятия, но зато проявлял излишне активный интерес к Крысе. И они вместе спустились вниз в уютной темноте по очень крутой лесенке, на которой и черт шею сломит. Крыся спускалась первая и все время смотрела под ноги, так как была на высоченных каблуках. Это именно она увидела жидкость, которую приняла за красное вино, проследила путь этого красного ручейка и, узрев его истоки, испустила нечеловеческий вопль. Его услышали все наверху, но поначалу не отреагировали, решив, что это Ливинский с Янушеком используют Крысю, ну и что такого, дело житейское, но, во первых, зачем им надо этим заниматься здесь, а во–вторых, чего это она так орет? Кое‑кто решил все же полюбопытствовать — ну и разразился ад на земле.

Теснота закоулков старинного здания очень способствовала затиранию всех возможных следов, ведь весть о случившемся в мгновение ока разнеслась по дому и все находящиеся там в данный момент посчитали делом чести лично осмотреть место преступления до того, как явится полиция и никого не пустит. Полиция явилась, и ее чуть кондрашка не хватил. Конечно, перекрыли доступ к трупу, да поздно было. А в набежавшей еще до них толпе случайно оказались журналист и фоторепортер, который, не веря своему счастью и пользуясь подвернувшейся оказией нащелкал все, что мог, смылся еще до прибытия полиции и теперь орудовал у себя в редакции, сразу став предметом зависти конкурентов.

Свалившись вместе с толпой на место преступления, в толкучке и общем ажиотаже одна из женщин даже наступила на палец откинутой левой руки трупа и теперь, сидя наверху, проливала горькие слезы над своей испачканной в крови туфелькой, будучи уверена, что нечаянно осквернила мертвое тело.

Комиссар из отдела убийств, прибывший вместе с прокурором на место преступления и констатировавший, что место преступления затоптано окончательно и бесповоротно, решил переключиться на живой материал, зная по опыту: не все показания можно принимать на веру. Но в конце концов, из двадцати трех свидетелей авось да удастся что‑нибудь выдоить.