— Будешь выступать?
— Конечно. Бели лекция пройдет хорошо, поручат другую.
Я вдруг вспомнил, как когда-то Кобадзе затаскивал Нонну Павловну в лекторскую группу. Это было нужно, чтобы занять Нонну Павловну, направить ее энергию по нужному руслу. Бедный капитан! Он хотел уйти от собственной любви. Нонну Павловну он действительно занял, но любить ее, кажется, не перестал.
— Уверен, что ты справишься, — сказал я. И подумал: «Может, эти лекции и Люсю отвлекут от нелепых и вредных размышлений о том, что ее жизнь проходит впустую».
— Да, позабыла самое смешное, — Люся понизила голос до шепота и покосилась на дверь санчасти. — Сегодня какой-то дядечка уступил место в трамвае.
— Что же смешного тут?
— Ты не понимаешь. Он заметил, что я в положении.
— Не думаю.
— Нет, он заметил, заметил, — эти слова Люся произнесла с гордостью. Потом тихо и счастливо засмеялась. — Я, конечно, села, хотя знаю, что сидеть в моем положении не рекомендуется. Но не хотелось, чтобы он разуверился.
— Ты смешная.
— Ну и пусть. — Она покосилась на живот, чуть пригладив юбку. — А у меня в самом деле заметно?
Мне не хотелось разочаровывать Люсю.
— Если, конечно, приглядеться.
— А ты меня не разлюбишь?
— Наоборот. Буду любить еще крепче.
— Это верно?
— Верно.
— Какой ты хороший, Алешка! Пойдем скорей домой. Мне так хочется побыть с тобой вдвоем. А тебе?
— И мне.
— Это верно?
— Верно.
Разговор и дальше продолжался в таком же духе. На Люсю нахлынул какой-то прилив нежности, и она спешила высказать то, что в другое время, наверно, никогда бы не сказала.
Мы шли, держась за руки, по «Невскому проспекту» и не узнавали его. Так он преобразился. Серая лента асфальта была обрамлена широкими зелеными и желтыми полосами с выложенными на них лозунгами из белых и красных камешков.
— Ну как, нравится? — на этот раз спрашивал я.
— Очень! Представляю, как весной будет здесь, когда все зацветет.
— А осенью? Когда вырастут яблоки и груши?
— Тоже замечательно. Что ни говори, а мама на большое дело подняла людей.
Я слушал и не верил ушам. Неужели это говорила Люся, которая терпела мою мать только потому, что она была моей, которая за все время, пока мама была у нас, так и не назвала ее никак, хотя, я знаю, маме хотелось, чтобы Люся называла ее так же, как я называю ее.
ВЕДУЩИЙ ДОЛЖЕН ВЕСТИ
С капитаном Истоминым мы ладили неплохо. Он умел учить, и я учился у него. Часто поражался, как этот уже довольно пожилой человек (он был чуть ли не в два раза старше молодых летчиков) не выдыхался, не сдавал, летая намного больше, чем мы.