Брякин смотрел на меня с удивлением, спрятав руки за спину.
— Ведь царапина могла быть и трещиной, — сказал я. — И тогда я смог бы потерпеть аварию, а может, и катастрофу.
Брякин замотал головой.
— Не возьму.
— Но почему? Я хочу отблагодарить тебя за добросовестное выполнение обязанностей.
— Спасибо, а часы не возьму, — он отошел в сторону, чуть-чуть сконфуженный и растерянный.
Я был тоже в замешательстве, но чувствовал, что настаивать бесполезно.
— Ладно, — я положил часы в карман.
К самолету стали подходить техники и механики из других эскадрилий. Столпились вокруг моториста, добродушно посмеивались.
— Смотри-ка, Брякин-то стал трибуной передового опыта.
— Вы чего? — спросил я.
— Инженер сейчас будет нас просвещать. «Показательные занятия», — подумал я. Одинцов любил учить на примере других. Я с гордостью посмотрел на Брякина, который теперь полез под плоскость. Ефрейтор не хотел, чтобы на него обращали внимание, и нашел себе другое дело: стал подвинчивать шурупы на обтекателях — они всегда отходили от обшивки, когда понижалась температура.
Потом начался самый обыкновенный технический разбор, и инженер стал говорить о бдительности, которую должны все проявлять при осмотре самолета и двигателя. Он слегка проворачивал турбину рычагом, заставляя техников искать в теодолите обнаруженную Брякиным царапину. Некоторым это не удалось. Одинцов укоризненно качал головой:
— На месте летчика я бы не очень вам доверял. Или:
— Вам придется устроить дополнительный экзамен. Когда все разошлись по самолетам, Одинцов спросил:
— Как вы думаете, если мы сделаем Брякина механиком?
— Я — «за». Парень старается.
— Ну и отлично. Оставим его на вашем самолете. Он поманил Брякина пальцем:
— Значит, так: на той неделе мы примем у вас и еще у некоторых мотористов зачет по конструкции и эксплуатации самолета и двигателя. Сдадите — будете механиком. Идите готовьтесь.
— Есть, — Брякин взял под козырек.
— Вы помогите мотористу, — обратился инженер к Мокрушину. — Поднатаскайте его.
— Он уже замучил нас, — улыбнулся Мокрушин. — И меня, и лейтенанта Простина, и техника звена.
— Ну тогда будет все в порядке. Вот ведь как часто получается, — сказал мне инженер с видом человека, который словно только сейчас открыл для себя какую-то истину. — Когда человека ругают — не помогает. А станут ему доверять — и дело пойдет на лад.
— Доверие окрыляет.
— «Окрыляет» — это вы хорошо сказали. Ну что ж, — он улыбнулся, — люди, которые имеют дело с самолетами, должны быть окрыленными.
Вечером к нам зашла жена Семенихина — Варвара Васильевна, приземистая, грузная и такая же, как муж, бойкая и говорливая, с множеством родинок на щеках и подбородке. Дома были Люся и мама. Пили чай.
— Хочу посмотреть, как устроились. — Она присела на тахту и надавила руками на серебристую обивку, стараясь сжать пружины. — Практичная вещь! А то ваша кровать стояла как катафалк, простите меня за такое сравнение. — Было видно, что Варвара Васильевна не случайно зашла: и платье надела выходное и лакированные туфли на толстых, как чайные чашки, каблуках.
Люся пересела на валик тахты, а хозяйкин стул освободила для Варвары Васильевны.
— Садитесь — чайку с нами…
— Ну что ж, не откажусь. Люблю чай.