«И как они только ничего не перепутают?» — думал я, наблюдая за работой планшетистов.
Но это можно было считать только прелюдией, вступлением к работе командного пункта.
Я видел утром, как наш штурман наведения Перекатов, быстро сделав нужные расчеты, стал наводить находившегося в воздухе капитана Кобадзе на другой самолет-цель, до которого было больше ста километров. И все это с помощью радиолокатора, при участии оператора и планшетиста, которые ежеминутно информировали Перекатова, где находятся самолет-перехватчик и самолет-цель.
Я наблюдал на планшете непосредственного наведения, словно в зеркале, всю воздушную обстановку. Видел, как смыкались две четкие пунктирные линии: черная, которой отмечались координаты самолета-цели, и красная, обозначающая полет Кобадзе. Сначала они были прямыми как струны и уверенно шли к рубежу перехвата; потом черная линия стала ползти зигзагами, напоминала пилу — цель начала маневрировать по направлению, она во что бы то ни стало хотела уйти от перехватчика; но красная линия не остановилась, она тоже меняла направление и все ближе и ближе подходила к черной.
Я слышал, как Перекатов то и дело сообщал Кобадзе нужный курс, высоту полета цели, удаление до нее. Я слышал по радио ответы капитана, выполнявшего команды штурмана наведения.
Они не прекратили связи даже тогда, когда линии на планшете почти сомкнулись и Кобадзе доложил, что увидел цель и приступил к ее атаке. Это было на удалении нескольких сотен километров от командного пункта. И тогда я подумал: «Какая же кропотливая и сложная работа выполнялась на земле воинами самых различных специальностей, и всё только для того, чтобы один летчик перехватил одну цель!»
Сейчас наши локаторы были выключены, по это вовсе не значило, что небо не прощупывалось лучами-разведчиками. Работали локаторы на других аэродромах.
На пульте концентратора загорелась лампочка.
Солдат включил подсвет вертикального планшета общей воздушной обстановки и, взяв цветной мелок, нанес в нужном месте точку. Мы были по-прежнему спокойны, знали, что самолет противника не дойдет до рубежей перехвата, намеченных нашему полку. Да и вообще, как стало известно через несколько минут, он не собирался даже пересекать болгарскую границу. Просто летал вдоль нее, — видимо, для того, чтобы выяснить, следят за ним с нашей земли или нет, искал слабое место.
Но такого места не было ни на нашей, ни на болгарской земле. Сунулся бы только!
Через полчаса снова загорелась сигнальная лампочка.
— Позовите, пожалуйста, лейтенанта Простина, — послышался в трубке тихий вибрирующий голос.
— Простин у телефона.
— Не шутите, пожалуйста.
— Здесь не шутят. Что вам угодно, гражданочка?
— Лешка, это в самом деле ты?
Звонила Люся. Как я сразу не узнал ее голоса! И она моего почему-то не узнала.
— Ну конечно я. Ты почему не спишь? — я покосился на планшетистов и закрыл мембрану ладонью. Было без четверти три. — Ты звонишь с контрольно-пропускного пункта?
— Меня разбудили.
— Кто?
— Почтальон. Принес телеграмму. От твоей мамы.
— Что такое, читай скорее! — сердце гулко застучало в груди. — Надеюсь, ничего страшного?
Я совсем недавно схоронил отца и очень боялся за здоровье матери.
— Ничего, абсолютно. К нам едет твоя мама.
— Серьезно?!
— Прибудет с вечерним пароходом.
— А почему невеселый голос?
— Завидую.
— Ну, не надо. Моя мама — это и твоя мама.
— Не утешай, пожалуйста. Тебе хорошо так говорить. А вот если нам поменяться местами, наверно, заговорил бы по-другому.