— Атаку выполнил, — доложил Лобанов.
Уже никто не мог сдержать ликования. На КП поднялся шум, говорили сразу несколько человек. Командир не замечал этого, потому что он и сам разговаривал с только что пришедшим начальником штаба.
Потом он спохватился и постучал карандашом по столу:
— А ну тише, что это за базар! Я вот прикажу сейчас надеть противогазы, — так обычно он наказывал болтунов. Но в голосе у командира не чувствовалось строгости.
— Перекатов, — сказал он, — получше отметьте то место, где сбиты шары. — И попросил меня соединиться с дивизией. Там уже все знали, потому что следили за перехватом со своего командного пункта. На место падения аппаратуры выехала специальная команда из близ расположенной воинской части.
— Объявите всему расчету командного пункта благодарность, — сказал по телефону командир дивизии. — Подумайте о награждении летчиков.
— Все будет сделано, — Молотков повесил трубку и улыбнулся.
КОГДА НАСТУПАЕТ НОЧЬ
Всю вторую половину дня я занимался в классе с летчиками своего звена.
Правда, Истомин за обедом сказал мне, чтобы я отпустил ребят домой, только велел предупредить на всякий случай: пусть никуда не уходят, могут потребоваться. Но я решил иначе.
Дело в том, что перед нашим полком была поставлена сложная задача. К предстоящим летно-тактическим учениям нужно было подготовить наибольшее количество летчиков, которые смогли бы перехватывать цели в простых и сложных метеоусловиях, днем и ночью.
«Быть допущенным к учениям — все равно что быть признанным годным к боевой работе» — эту фразу, казалось, вскользь обронил на разборе полетов командир полка. Но она стала крылатой. «Разве вредно будет провести лишнее занятие на тренажере? — рассуждал я. — Тем более что у некоторых был перерыв в полетах. Пусть лучше (уж если без этого не обойтись) ребята ошибаются на земле, чем в воздухе».
Мы отрабатывали навыки пилотирования в сложной метеорологической обстановке.
Счетно-решающие устройства тренажера позволяли имитировать условия, при которых проходит полет в облаках, осуществлять радиосвязь и навигацию по наземным средствам самолетовождения.
С помощью специальных механизмов маршрут имитирующего полета автоматически записывался на карте. Сидя за столом инструктора, оборудованным теми же приборами, что и кабина тренажера, в которой находился летчик, я видел, правильно или нет выполняет он режимы и условия полета на маршруте и в районе аэродрома, учитывает ли влияние ветра на полет, следит ли за показаниями приборов.
Давая летчику ту или иную тактическую задачу, я вводил отказы одного из двигателей, гидросистемы, шасси и закрылков, авиагоризонта, указателя скорости, вариометра, высотомера, указателя числа «М» и при этом смотрел, как летчик действует в особых случаях полета, сколько тратит времени на выполнение задачи.
Быстрее всех, пожалуй, действовал Лобанов. У него был мгновенный рефлекс. Вот что значит систематически заниматься спортом. Ну и, конечно, нормально отдыхать — все-таки критика на него подействовала.
За спиной у меня толпились те, кто были на очереди или уже отзанимались. Каждое неправильное действие товарища они могли видеть и при этом обменивались вполголоса замечаниями. Потом мы должны были обсудить ошибки друг друга. Зная сильные и слабые стороны ребят, я при составлении командиром эскадрильи плановой таблицы полетов подсказывал ему, какие упражнения из курса боевой подготовки целесообразнее давать летчикам.
От беспрестанного внимания и зудящего шума многочисленных электромоторов у меня побаливала голова. Да и ребята устали от долгого сидения.
— Ученые умирают от инфаркта, а летчики от геморроя, — сказал Лобанов, вылезая из кабины тренажера.
— Хватит на сегодня, — поддержали его товарищи. Они тоже устали. Только Шатунов сидел в сторонке и, по обыкновению, читал книгу. И я знал: он ничего не скажет, потому что ему все равно где было читать — дома или в классе. Он готовился к поступлению в инженерную академию, и ничто не могло ему помешать.
— Ну еще пропустим Шатунова, — сказал я, — посмотрим, как он реагирует на показания приборов и команды руководителя полетов.
Михаил полез в кабину, и в это время сильно застучали в дверь. (Она была закрыта на ключ.)
— Кто? — крикнуло сразу несколько голосов.
— Открывайте! — послышался взволнованный голос Лермана. И снова раздался стук.
Я подскочил к двери и повернул ключ. Лерман влетел в нее, как новенький мяч в футбольные ворота при хорошем пенальти.
— Вы тут сидите, закрылись… и не знаете… что творится в мире, — темные маслянистые глаза его лихорадочно блестели. И вообще такого возбужденного лица я никогда у Лермана еще не видел.
«Война!» — молнией мелькнуло в голове. Чего-чего, а этого можно было ожидать от господ империалистов. О чем подумали ребята, не знаю, только, помню, Лобанов вскочил со стула и, побелев как полотно, сжал кулаки. Он всегда страшно бледнел, когда волновался. А может, так казалось из-за его черных гладко зачесанных назад волос.
Все впились глазами в Лермана, в это ходячее справочное бюро. Если бы он помедлил, то из него вытрясли бы душу.
— Уже несколько раз передавали сообщение ТАСС.