Да, по размышлении мистер Перкинс нашел, что ему все равно. Он просто хотел жить спокойно и чтобы у него оставалось достаточно времени от общественных дел для работы в собственной кузнице. А потому, вместо того чтобы вернуться домой той же дорогой, какой они ехали утром, он перевез девочек по мосту в Эджвуд и высадил у длинной тропинки, которая вела к дому Коббов.
Миссис Кобб — «тетя Сара», как называл ее весь поселок, — сидела у окна, поджидая дядю Джерри, дилижанс которого скоро должен был появиться на дороге, ведущей через холм в сторону почты. Поглядывала миссис Кобб и на тропинку, так как с тех пор как Ребекка в качестве пассажирки почтовой кареты совершила в обществе мистера Кобба памятную поездку с родной фермы в кирпичный дом в Риверборо, она стала постоянной посетительницей тихого дома Коббов и утехой его обитателей. Эмма-Джейн тоже была фигурой, часто появлявшейся на тропинке, но чужой ребенок — это был, пожалуй, сюрприз, хотя и не такой уж большой, поскольку Ребекка была яркой личностью и ее чаще, чем обычного риверборского ребенка, можно было увидеть в обществе необычных знакомых, приятелей или сопровождающих. Однажды она даже убежала из кирпичного дома, от его слишком суровых порядков, но дядя Джерри уговорил ее вернуться. А в другой раз она привела к их дверям бродячего шарманщика и умоляла приютить его на ночь, так как шел дождь. Так что в целом приближающаяся процессия не показалась миссис Кобб особенно странной.
Маленькая компания добралась до гостеприимной двери, и миссис Кобб вышла навстречу посетителям.
Речь держала Ребекка. Красноречие не принадлежало к числу талантов Эммы-Джейн, да и поистине храбрым и говорливым должен был оказаться тот ребенок, которому удалось бы узурпировать привилегии Ребекки, — язык был для нее родной стихией, и слова, подобранные одно к другому, сами поднимались к ее устам.
— Тетя Сара, дорогая, — начала она, когда, расправив платьице Джека-тыковки и пригладив ему волосики, посадила его на траву, — пожалуйста, не говорите ни слова, пока я не кончу, так как очень важно, чтобы вы знали все, прежде чем ответите «да» или «нет». Этого малютку зовут Джекки Уинслоу, и я думаю, что он очень похож на Джека-тыковку. Его мать умерла сегодня на рассвете в Северном Риверборо, в полном одиночестве, если не считать миссис Лайзы-Энн Деннет, и еще там был другой крошечный ребеночек, который умер вместе с ней, и мы с Эммой-Джейн положили вокруг них цветы и сделали все, что могли. Отец, то есть Джон Уинслоу, поссорился с матерью, то есть с Салли Перри, на дороге в Модерейшен и бросил ее и убежал. Так что он не знает, что его жена и крошечный ребеночек умерли. И поселок должен их похоронить, так как отца невозможно найти сразу, а Джекки должен сегодня вечером ехать в богадельню. И так ужасно жалко отдавать его туда, где тоскливо и где одни старики, которые не смогут поиграть с ним, и мы подумали, что если Эмма-Джейн, Элис Робинсон и я возьмем на себя почти всю забочу о нем, то, возможно, вы и дядя Джерри согласитесь подержать его у себя — совсем недолго. Ведь у вас есть корова и складная детская кроватка, — торопливо и вкрадчиво продолжила она, — и едва ли есть другое такое дешевое удовольствие, как дети, для тех, у кого они когда-нибудь были, ведь детские колясочки, колыбельки и кроватки на колесиках не снашиваются и одежда от прежнего ребеночка всегда остается, так что можно одеть нового. И мы, конечно же, сможем собрать достаточно всяких вещей, чтобы начать выращивать Джекки, так что не будет больших хлопот или расходов. К тому же он уже вышел из самого трудного возраста, и вам не придется сидеть возле него по ночам. И он никого и ничего не боится, как вы можете судить по тому, что вот он сидит здесь и сосет большой палец, хотя не знает, что будет с ним дальше. И ему как раз семнадцать месяцев — столько же, сколько дорогой маленькой Саре-Эллен на кладбище, и мы подумали, что должны дать вам право выбрать первой, прежде чем он поедет в богадельню, и что вы об этом думаете? Потому что мне уже пора обедать, и тетя Миранда оставит меня дома на весь вечер, если я опоздаю, и еще я должна успеть до заката прополоть грядку штокроз.
Миссис Кобб имела возможность поразмыслить, пока звучал этот монолог, и Джекки не терял времени даром, предложив ей, сам о том не зная, несколько дополнительных аргументов и указаний по обсуждаемому вопросу. Он ковылял по траве, раскачиваясь и выпрямляясь со смехом; с восторгом дрыгал на солнце босыми ножками, пытался дотянуться до своих стоп пухлыми ручками, слишком короткими для этого, — телодвижение, сопровождавшееся полной потерей равновесия и новым взрывом смеха.
Спустившись с последней из каменных ступеней крыльца, мать Сары-Эллен с интересом и сочувствием смотрела на ребенка.
— Бедный малютка! — сказала она. — И не знает, что потерял и что его ждет. Думаю, мы могли бы немного подержать его у себя — пока не убедимся, что отец совсем его бросил. — Хочешь к тете Саре, крошка?
Джек-тыковка обернулся и, серьезно посмотрев на ее доброе лицо, протянул к ней обе ручки, и миссис Кобб, склонившись, взяла его в охапку, точно сноп. Оказавшись у нее на руках, он тут же сорвал с ее носа очки и звонко засмеялся. Она ласково отобрала их и снова надела, а затем, усадив его в подушки стоявшего под сиренью кресла-качалки, взяла одну из его мягких ручек в свои, погладила ее, быстро задвигала пальцами перед его глазами, изображая птичку, и пощелкала ими, словно кастаньетами, вспоминая все те многочисленные уловки, к которым прибегала много лет назад, когда развлекала Сару-Эллен, семнадцати месяцев от роду.
Ребекка не знала этого двустишия, но ясно видела, что сумела добиться своего.
— Мальчик, должно быть, голоден. Когда его кормили в последний раз? — спросила миссис Кобб. — Подождите минутку, я принесу ему утреннего молока, а потом вы побежите домой обедать. Вечером я поговорю с мужем. Думаю, мы можем подержать ребенка недельку-две у себя, пока не увидим, как обстоят дела. Боже мой! Да конечно же с ним будет не больше хлопот, чем с восковой куклой! Он, кажется, не привык, чтобы ему уделяли много внимания, а за такими детьми проще всего ухаживать.
В тот же вечер около шести часов Ребекка и Эмма-Джейн снова взбежали на холм и, бросившись по тропинке к домику, издали замахали руками добрым старикам, ожидавшим их на своем обычном месте — задней веранде, где они столько лет проводили вечера в счастливом дружеском общении, никогда не омраченном ни одним неласковым словом.
— Где Джекки? — спросила запыхавшаяся Ребекка, ее голос всегда обгонял ноги.
— Поднимитесь в мою спальню, если хотите посмотреть, — улыбнулась миссис Кобб, — только не разбудите его.
Девочки тихонько поднялись по лестнице в комнату тети Сары. Там в складной детской кроватке, так долго пустовавшей, спал Джек-тыковка в блаженном неведении о горькой участи, которой совсем недавно избежал. Его ночная рубашечка и наволочка на подушке были чистыми и пахли лавандой, но и та и другая пожелтели от времени, ибо раньше принадлежали Саре-Эллен.
— Жаль, что его мама не может увидеть его сейчас! — прошептала Эмма-Джейн, когда, с сожалением оторвавшись от созерцания пленительной картины, они, стараясь не шуметь, спускались на веранду.
— Кто знает? С этими Небесами все так запутано, что, может быть, она и видит, — отозвалась Ребекка.
Это было хорошее и счастливое лето, и каждый день его был заполнен восхитительными обязанностями. В первый же понедельник после прибытия Джека-тыковки в Эджвуд Ребекка основала Риверборскую ассоциацию тетушек. «Тетушками» были Ребекка, Эмма-Джейн, Элис Робинсон и Минни Липучка; каждая из первых трех обещала работать на гостящего ребенка и развлекать его два дня в неделю, а Минни, которая жила далеко от Коббов, взяла на себя обязательство проводить с ним субботние вечера.
Минни отнюдь не была общей любимицей риверборских девочек, и то, что ее допустили в новую ассоциацию, оказалось следствием беспрецедентного порыва великодушия, хотя втайне Ребекку все же радовала мысль о том, что поскольку Минни посвящает свое свободное время ребенку лишь раз в неделю, то не имеет права называться полной тетушкой. В первое лето пребывания Ребекки в Риверборо эти две девочки долго и ожесточенно враждовали, но, с тех пор как мать сказала Минни, что еще одна стычка повлечет за собой наказание столь ужасное, что на него можно лишь туманно намекнуть, а Миранда Сойер высказалась в том духе, что если ее племянница не может ужиться с соседями, то ей лучше вернуться на уединенную ферму, где никаких соседей нет, враждебные действия приняли замаскированный характер и вежливые, дипломатичные отношения заменили прежние, примитивные и дикарские. Однако всякий раз, когда Минни, с ее соломенными волосами, красным носом и глазами, как у хорька, предавалась многословным речам, Ребекка вспоминала старую сказку и, казалось, видела жаб, выскакивающих у Минни изо рта. Это было, право же, очень неприятно, поскольку сама Минни их никогда не видела и, что удивительно, Эмма-Джейн тоже не замечала ничего подобного, будучи почти так же слепа и в отношении алмазов, постоянно сыпавшихся из уст Ребекки; но Эмма-Джейн не отличалась богатством воображения…
Старую тряскую колясочку нашли на чудесном чердаке миссис Перкинс; чулки и башмаки предоставила миссис Робинсон; мисс Джейн Сойер связала одеяльце и несколько рубашечек; Тирза Мизерв, хоть и слишком маленькая, чтобы стать тетушкой, выпросила у матери несколько платьиц и ночных рубашек и была пожалована грамотой на зеленой бумаге, дававшей ей право катать Джекки по дороге туда и обратно в течение часа под наблюдением полной тетушки. Каждая из тетушек, в соответствии с уставом ассоциации, могла два дня в неделю называть Джекки «своим», и соперничество между ними, когда они стирали, гладили и шили для своего обожаемого «племянника», было чрезвычайно острым, хоть и дружеским.
Не будь миссис Кобб самой благожелательной женщиной на свете и не оставайся она с Джекки одна в утренние часы и вечером, после наступления сумерек, ее, вероятно, раздражали бы ретивые тетушки.
Тем временем Джек-тыковка с каждой неделей становился здоровее, энергичнее и веселее. Дядя Джерри тоже присоединился к маленькой компании обожателей и рабов, чьи сердца волновало лишь одно опасение — не то, какое, вероятно, вообразил бы здравомыслящий и практичный человек — что отец-отступник может так и не вернуться, чтобы предъявить права на своего сына, но, напротив, что он может это сделать!
Наконец наступил октябрь, с его бодряще прохладными днями и морозными ночами, с великолепием пурпурных листьев и золотым урожаем созревших колосьев и тыкв. Ребекка перешла на ту сторону реки, где располагался Эджвуд, и шагала через пастбища к дому Коббов, чтобы перед сном поиграть с Джекки. Ее литературное творчество было до некоторой степени прервано радостями и обязанностями вице-материнства, и Книга Мыслей теперь не так часто, как прежде, извлекалась из тайника под старым стогом сена на скотном дворе Сойеров.
Миссис Кобб стояла за дверью, уткнувшись лицом в проволочную сетку, и Ребекке даже издали было видно, что она вытирает рукой глаза.
Сердце девочки сильно забилось в пугающем предчувствии, а затем замерло. Она была словно арфа, которую заставляет вибрировать любой ветер эмоций, будь то чужое горе или ее собственное.
Она бросила взгляд на тропинку, за изгиб каменной стены, красной от листьев увившего ее плюща, — тропинку, пересекавшую большую дорогу, которая вела к железнодорожной станции. Там, только что поднявшись на холм и готовясь исчезнуть за гребнем, шагал незнакомый мужчина, крепкий и высокий, с торчащими из-под соломенной шляпы кудрявыми рыжеватыми волосами. Рядом с ним шла какая-то женщина, а на его плече с самым сияющим и торжествующим видом, такой же веселый, каким был в каждый час своего пребывания в Эджвуде, ехал Джек-тыковка!
У Ребекки вырвался крик, в котором материнская тоска соперничала с безнадежной ревностью. Затем она рванулась вперед и побежала вслед за исчезающим за горизонтом трио.
Миссис Кобб торопливо открыла дверь и окликнула девочку.
— Ребекка, Ребекка, вернись! Ты не должна вмешиваться в то, во что не имеешь права вмешиваться. Если бы можно было что-то сказать или сделать, я сделала бы это.
— Он мой! Он мой! — восклицала Ребекка. — По крайней мере, ваш и мой!