Как на удивленье красиво выглядят розетки штокроз, когда смотришь на них снизу, с прохладной душистой земли!
Ну-ка, подумаю, какие слова подойдут к „на удивленье“. Ограбленье, умиленье, поздравленье, стремленье, позволенье, утомленье — ничего хорошего; но, пожалуй, я могу вставить „утомленье“.
Внезапно тишину нарушил стук колес, а вслед за ним послышался голос Эммы-Джейн — голос, который не мог ждать, пока принадлежащие ему ноги доставят его на место:
— Мисс Сойер! Отец едет по делам в Северный Риверборо. Можно Ребекке поехать со мной? Пожалуйста, ведь сегодня суббота, да еще и каникулы?
Ребекка выскочила из-под куста сирени, глаза ее сияли восторгом так, как могли сиять только глаза Ребекки, а все лицо светилось радостным нетерпением. Она захлопала грязными руками и, подпрыгивая на месте, закричала:
— Можно, тетя Миранда? Можно, тетя Джейн? Можно, тетя Миранда-Джейн? Я прополола больше половины клумбы.
— Если ты думаешь, что сумеешь кончить прополку сегодня вечером до заката, то, пожалуй, можешь поехать, раз уж мистер Перкинс так любезен, что приглашает тебя, — неохотно дала свое разрешение мисс Сойер. — Сними передник и как следует вымой руки. Уже два часа, как ты встала с постели, а голова всклокочена, будто тебя только что разбудили. Это все оттого, что валяешься на земле, как гусеница. Пригладь пока волосы руками, а потом, когда поедете, может быть, Эмма-Джейн заплетет тебе косы заново. Сбегай наверх, возьми ленту из верхнего ящика комода и повяжи на твою соломенную шляпу. Нет, коралловые бусы надевать нельзя — по утрам украшения не носят. Когда вы рассчитываете вернуться, Эмма-Джейн?
— Не знаю. Папу попросили позаботиться о бедной больной женщине. Ее нужно забрать на ферму, где устроена богадельня.
Эта новость заставила мисс Миранду и ее сестру Джейн поспешить к парадной двери, откуда они увидели мистера Перкинса и его бричку. Мистер Перкинс, отец задушевной подруги Ребекки, был в первую очередь кузнецом, а во вторую — членом городского управления и приходским попечителем по призрению бедных, в силу чего обладал обширной и разнообразной информацией.
— Кто это болен? — спросила Миранда.
— Да одна женщина в Северном Риверборо.
— Что с ней?
— Точно не знаю.
— Чужая?
— И да, и нет; это та сумасбродная дочка старого Найта Перри, что жил где-то там, на дороге в Модерейшен. Помните, она убежала из дома и устроилась на фабрику в Милтауне, а потом вышла замуж за лоботряса по имени Джон Уинслоу?
— Помню; ну и где же он? Почему он о ней не заботится?
— Не получилось у них, видно, ходить в одной упряжке. Скитались по поселкам, жили месяц здесь, месяц там, везде, где только удавалось получить работу и комнатку. А несколько месяцев назад поссорились совсем, и он ее бросил. Она поселилась с маленьким сынишкой в старой бревенчатой хибарке в лесу; одно время подрабатывала стиркой, а теперь очень тяжело заболела, даже не надеются, что выживет.
— А кто за ней ухаживает? — спросила мисс Джейн.
— Лайзи Деннет; она ближе всех живет к этой хибарке. Но я думаю, и она устала быть доброй самаритянкой.[46] Во всяком случае, она прислала сегодня записку. Говорит, что, похоже Джона Уинслоу нигде не найти, родственников никаких нет, так что городок должен взять заботу о больной на себя. Вот я и еду посмотреть, как обстоят дела. Влезай, Ребекка. Вы с Эммой-Джейн поместитесь сзади на подушках, а я сяду впереди. Ну вот так! Поехали!
— Боже, Боже! — вздохнула Джейн, когда сестры снова вошли в дом. — Помню, я однажды видела Салли Перри на церковном собрании. Красивая была девушка; жаль, что она попала в такую беду.
— Если бы она продолжала ходить на собрания, а на мужчин не глядела, так, может быть, сейчас честно зарабатывала бы себе на жизнь, — заявила Миранда и добавила, неосознанно заменяя вердикт истории на прямо противоположный: — От мужчин все зло в этом мире.
— Тогда мы все здесь должны быть счастливы и довольны, — отвечала Джейн, — ведь в Риверборо на одного мужчину приходится шесть женщин.
— Будь их шестнадцать на одного, было бы еще спокойнее, — мрачно отозвалась Миранда, поставив коричневый глиняный горшок с пончиками в стенной шкаф и захлопнув дверцу.
Бричка Перкинсов громыхала по пыльной проселочной дороге, и, благоразумно помолчав — так долго, как только может вынести смертный, — Ребекка рассудительно заметила:
— Печальное это поручение, не правда ли, мистер Перкинс, для такого хорошего солнечного дня?
— Много горя на свете, Ребекка, хоть и дни солнечные, и все такое, — отвечал этот добрый человек. — Коли хочешь иметь постель, крышу над головой и кусок хлеба, приходится работать. Если б я не трудился от зари до зари, не учился своему ремеслу и не отказывал себе во всем, чтобы скопить денег, когда был молодой, я, может быть, сам был бы сейчас бедняком и лежал бы больной в какой-нибудь лачуге, вместо того чтобы быть попечителем бедных, который едет забрать такого вот бедняка в богадельню.
— А тем, у кого закладная, не приходится идти в богадельню, нет, мистер Перкинс? — спросила Ребекка, содрогаясь от страха и думая о своей родной ферме на Солнечном Ручье и о закладной на нее — закладной, мрачная тень которой лежала на всем детстве Ребекки.
— Господь с тобой, нет! Разве только если они не смогут ее выкупить. Но Салли и ее муж не нажили столько добра, чтобы обзавестись закладной. Нужно чем-то владеть, прежде чем сможешь это что-то заложить.
Сердце Ребекки радостно забилось: оказалось, что закладная — свидетельство определенного уровня семейного благосостояния.
— Что ж, — сказала она, вдыхая аромат свежескошенной травы и взирая на будущее с большей надеждой, — может быть, этой больной женщине станет лучше в такой хороший день. А может быть, ее муж вернется, чтобы извиниться и помириться, и тогда сладкое согласие воцарится в смиренном жилище, которое некогда было свидетелем бедности, горя и отчаяния. Именно так произошло в книжке, которую я сейчас читаю.
[46] «Добрый самаритянин» — милосердный человек (см.: Библия, Евангелие от Луки, гл. 10, стихи 30–37).