Злой рок Пушкина. Он, Дантес и Гончарова: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«Я не могу и не должен согласиться на то, чтобы в письме находилась фраза, относящаяся к m-lle Гончаровой: вот мои соображения, и я думаю, что г. Пушкин их поймет. Об этом можно заключить по той форме, в которой поставлен вопрос в письме.

«Жениться или драться». Так как честь моя запрещает мне принимать условия, то эта фраза ставила бы меня в пе­чальную необходимость принять последнее решение. Я еще настаивал бы на нем, чтобы доказать, что такой мотив бра­ка не может найти места в письме, так как я уже предназна­чил себе сделать это предложение после дуэли, если только судьба будет мне благоприятна. Необходимо, следовательно, определенно констатировать, что я сделаю предложение m-lle Екатерине не из-за соображений сатисфакции или улажения дела, а только потому, что она мне нравится, что таково мое желание и что это решено единственно моей волей».

Эти размышления набросаны Дантесом сейчас же вслед за такой заметкой, им же написанной вверху листка:

«В виду того, что г. барон Жорж де Геккерен принял вы­зов на дуэль, отправленный ему при посредстве барона Геккерена, я прошу г. Ж. де Г. благоволить смотреть на этот вызов как на несуществовавший, убедившись, случайно, по слу­хам, что мотив, управлявший поведением г. Ж. де Г., не имел в видy нанести обиду моей чести — единственное основание, в силу которого я счел себя вынужденным сделать вызов».

Это, очевидно, составленный самим Дантесом проект письма, которое должен был бы написать Пушкин и которое было бы приемлемо для Геккеренов.

От размышлений Дантес перешел к делу. Он возмутился и написал примечательное письмо к Пушкину, также впервые появившееся среди наших материалов. Прежде чем привести это письмо, необходимо остановиться на недоумении, вызываемом первыми его строками. «Барон Геккерен сообщил ему, что он уполномочен уведомить его, что все те основания, по которым он был вызван Пушкиным, перестали существовать и что посему он может смотреть на этот поступок как на не имевший места» — вот слова Дантеса. Выходит, как будто барон Геккерен не сообщил Дантесу о письме Пушкина с упоминанием о сватовстве и будто он словесно передал об отказе Пушкина от поединка без каких бы то ни было мотивов. А в записке, писанной про себя, Дантес даже говорит о форме, в которой поставлен вопрос; значит, о письме не только знал, но и читал. В объяснение этого разноречия приходится сделать ссылку на двойственность, проникающую все поступки действующих в истории дуэли лиц: официально — одно, не­официально — другое; все играют роли, перед одними одну, перед другими другую, иногда прямо противоположного амплуа! Официально обращаясь к Пушкину, Дантес хотел бы убедить его в том, что о письме его он не знает и отказ Пушкина от поединка дошел до него совершенно немотивированным. Дантес писал Пушкину:

«Милостивый государь.

Барон Геккерен сообщил мне, что он уполномочен г-ном... (к величайшему сожалению, фамилия осталась неразобранной) уведомить меня, что все те основания, по которым вы вызывали меня, перестали существовать и что посему я могу смотреть на этот ваш поступок как на не имевший места.

Когда вы вызвали меня без объяснения причин, я без колебаний принял этот вызов, так как честь обязывала меня это сделать. В настоящее время вы уверяете меня, что вы не имеете более оснований желать поединка. Прежде, чем вернуть вам ваше слово, я желаю знать, почему вы изменили свои намерения, не уполномочив никого представить вам объяснения, которые я располагал дать вам лично. Вы первый согласились  с тем, что прежде, чем взять свое слово обратно, каждый из нас должен представить объяснения для того, чтобы впо­следствии мы могли относиться с уважением друг к другу».

Письмо это передано было Пушкину. Одновременно или почти одновременно Дантес сделал еще один «рыцарский» ход, отправив к Пушкину секунданта Аршиака с заявлением, что срок двухнедельной отсрочки кончился, и он, Дантес, к услугам Пушкина. Напрашивается предположение, не было ли письмо передано именно Аршиаком и не являлся ли со­ставленный Дантесом проект письма от имени Пушкина руководственным указанием того, чего должен был добивать­ся Аршиак. Дантес не жаждал, очевидно, кровавой встречи; он надеялся на мирное разрешение вопроса с непременным условием соблюдения приличий. Мы знаем теперь, что у Пушкина в это время уже был определенный взгляд на лица и дела: брачный проект Дантеса казался ему низким и его роль — жалкой (pitoyable), а о Геккерене он знал достоверно, что он был автором подметных писем. Можно себе предста­вить, какое впечатление произвела на Пушкина выходка Дан­теса, предпринятая с «благородными» намерениями! В кон­спективных заметках Жуковского читаем выразительную строчку, не требующую никаких пояснений:

«Письмо Дантеса к Пушкину и его бешенство».

10

Обращение Дантеса к Пушкину с письмом и с предложе­нием своих услуг по части дуэли произвело эффект, на кото­рый он уж никак не рассчитывал: Пушкин пришел в ярость, и Дантесу пришлось спасаться от его гнева. Вслед за упомина­нием о «бешенстве» Пушкина в конспективных заметках Жу­ковский записал:

«Снова дуэль. Секундант. Письмо Пушкина».

Эти фразы расшифровать нетрудно. Участником собы­тий, очерченных в этих пяти словах, был «секундант» граф В.А. Соллогуб, оставивший воспоминания, в общем своем содержании весьма достоверные и ошибочные лишь в частностях. Предоставим слово этому очевидцу и участнику, попутно указывая на неточности его рассказа.

Мы уже знаем, что граф В. А. Соллогуб доставил Пушкину присланный в конверте на его имя пасквиль. Привстрече с поэтом через несколько дней Соллогуб спросил его, не добрался ли он до составителя подметных писем, Пушкин отвечал, что не знает, но подозревает одного человека. Граф В. А. Соллогуб предложил Пушкину свои услуги в качестве секунданта. Пушкин сказал: «Дуэли никакой не будет: но я, может быть, попрошу вас быть свидетелем одного объяснения, при котором присутствие светского человека <...> мне желательно для надлежащего заявления, в случае на­добности». Этот разговор происходил до получения письма Дантеса и до истечения двухнедельной отсрочки дуэли. По-видимому, сам Пушкин уже пришел к заключению, что дуэли не будет, но получение письма Дантеса изменило его настрое­ние. Граф Соллогуб рассказывает:

«У Карамзиных праздновался день рождения старшего сына. (Здесь память изменила графу Соллогубу. Старший сын Карамзина Андрей Николаевич, родился 24 октября 1814 года. В это время он находился за границей. Очевидно, граф Соллогуб был на ином семейном торжестве у Карамзиных: 16 ноября был день рождения вдовы Карамзина Екатерины Андреевны). Я сидел за обедом подле Пушкина. Во время общего веселого разговора он вдруг нагнулся ко мне и сказал cкороговоркой: «Ступайте завтра к д'Аршиаку. Условьтесь с ним только на счет материальной стороны дуэли. Чем кровавее, тем лучше. Ни на какие объяснения не соглашайтесь». Потом он продолжал шутить и разговаривать, как бы ни в чем не бывало. Я остолбенел, но возражать не осмелился. В тоне Пушкина была решительность, не допускавшая возражений». В этом описании Соллогуба чувствуются отголоски того «бешенства», картину которого наблюдал Жуковский.

Вечером 16 ноября граф Соллогуб поехал на большой раут к графу Фикельмону, австрийскому посланнику. К это­му рауту относится, надо думать, темная для нас запись Жуковского в конспекте: «Записка Н. Н. ко мне и мой совет. Это было на (бале) рауте Фикельмона». Запись свидетельствует, несомненно, о тянущемся, неопределенном положении. Не только прямым участникам, но и лицам, ближайшим к действующим, было известно, что Дантес собирается жениться, а официально дело все не получало соответственного разрешения; и неизвестная нам записка Натальи Николаевны Пушки­ной к Жуковскому, по всей вероятности, была вызвана побу­ждением ликвидировать дело.

«На рауте, — вспоминает граф Соллогуб,— все дамы были в трауре, по случаю смерти Карла X. Одна Катерина Никола­евна Гончарова, сестра Натальи Николаевны Пушкиной (кото­рой на рауте не было), отличалась от прочих белым платьем. С ней любезничал Дантес-Геккерен. Пушкин приехал поздно, казался очень встревожен, запретил Катерине Николаевне го­ворить с Дантесом и, как узнал я потом, самому Дантесу вы­сказал несколько более чем грубых слов. С д'Аршиаком, стат­ным молодым секретарем французского посольства, мы вы­разительно переглянулись и разошлись, не будучи знакомы. Дантеса я взял в сторону и спросил его, что он за человек. «Я человек честный, — отвечал он,— и надеюсь это скоро дока­зать». Затем он стал объяснять, что не понимает, чего от него Пушкин хочет; что он поневоле будет с ним стреляться, если будет к тому принужден; но никаких ссор и скандалов не же­лает. Ночь я, сколько мне помнится, не мог заснуть: я пони­мал, какая лежала на мне ответственность перед всей Росси­ей. Тут уже было не то, что история со мной (Соллогуб имеет в виду вызов на дуэль, который Пушкин послал ему весной 1836 года). Со мной я за Пушкина не боялся. Ни у одного русского рука на него бы не поднялась; но французу русской славы жалеть было нечего.

На другой день (т.е.17 ноября) погода была страшная — снег, мятель. Я поехал сперва к отцу моему, жившему на Мойке, потом к Пушкину, который повторил мне, что я имею только усло­виться насчет материальной стороны самого беспощадного поединка, и наконец, с замирающим сердцем, отправился к д'Аршиаку. Каково же было мое удивление, когда с пер­вых слов д'Аршиак объявил мне, что он всю ночь не спал: что он, хотя не русский, но очень понимает, какое значение име­ет Пушкин для русских, и что наша обязанность сперва про­смотреть все документы, относящиеся до порученного нам дела. Затем он мне показал:

1.  Экземпляр ругательного диплома на имя Пушкина.

2.  Вызов Пушкина Дантесу, после получения диплома.

3.  Записку посланника барона Геккерена, в которой он просил, чтоб поединок был отложен на две недели.

4. Собственноручную записку Пушкина, в которой он объявлял, что берет свой вызов назад, на основании слухов, что г. Дантес женится на его невестке К. Н. Гончаровой.

Я стоял пораженный, как будто свалился с неба. Об этой свадьбе я ничего не слыхал, ничего не ведал и только тут по­нял причину вчерашнего белого платья, причину двухнедель­ной отсрочки, причину ухаживания Дантеса (белое платье, по мнению Соллогуба, означало помолвку Дантеса и Ека­терины Гончаровой, но в это время ее еще не было, так как все дело велось пока неофициально). Все хотели оста­новить Пушкина. Один Пушкин того не хотел.

«Вот положение дела,— сказал д'Аршиак. — Вчера кон­чился двухнедельный срок, и я был у г. Пушкина с извеще­нием, что мой друг Дантес готов к его услугам. (Здесь маленькая неточность, Аршиак был у Пушкина 16 ноября: в это время двухнедельный срок не истек, а только истекал. Если вызов был послан 5 или даже уже 4 ноября, то двухнедельный срок кончался 18 или 19 ноября. Значит, Дантес упредил события и направил свое письмо секундантам, не дожидаясь конца отсрочки). Вы понимае­те, что Дантес желает жениться, но не может жениться ина­че, как если г. Пушкин откажется просто от своего вызова без всякого объяснения, не упоминая о городских слухах. Г. Дантес не может допустить, чтоб о нем говорили, что он был при­нужден жениться и женился во избежание поединка. Угово­рите г. Пушкина безусловно отказаться от вызова. Я вам ручаюсь, что Дантес женится, и мы предотвратим, может быть, большое несчастие». Этот д'Аршиак был необыкновенно сим­патичной личностью и сам скоро потом умер насильственной смертью на охоте. Мое положение было самое неприятное: я только теперь узнавал сущность дела; мне предлагали самый блистательный исход, — то, что я и требовать и ожидать бы никак не смел, а между тем я не имел поручения вести пере­говоры. Потолковав с д'Аршиаком, мы решились съехаться в три часа у самого Дантеса. Тут возобновились те же предло­жения, но в разговорах Дантес не участвовал, все предоста­вив секунданту».

Секундантам, действительно, было над чем поломать го­лову. Дантес не соглашался принять отказ Пушкина от вызо­ва, так как отказ этот был мотивирован дошедшими до Пуш­кина «слухами» о намерении Дантеса жениться. В письме к Пушкину Дантес сделал вид, что этот мотив ему даже неиз­вестен, что отказ передан ему без всяких мотивов, и наивно требовал от Пушкина, чтобы тот объяснился с ним, дабы впоследствии они «могли относиться с уважением друг к другу».

Пушкин, ответивший новым вызовом на выходку Данте­са, был в таком состоянии, что убеждать его в необходимости вступить в объяснения с Дантесом или изменить мотивы от­каза от первого вызова было бы делом прямо невозможным. И если в этом столкновении одна из сторон должна была в чем-то поступиться, то такой стороной мог быть только Дан­тес — так смотрели на дело секунданты; и потому в разгово­рах, происходивших без участия Дантеса, они решились при­нести в жертву его интересы. Быть может, они решились на это потому, что видели, что и Дантесу хотелось только одно­го: закончить дело без скандалов и поединков, и были увере­ны, что Дантес посмотрит сквозь пальцы на отступления от его воли, которые собирались допустить секунданты.

В результате переговоров граф Соллогуб написал Пушки­ну записку. В «Воспоминаниях» своих граф Соллогуб приво­дит по памяти эту записку, добавляя: «точных слов я не помню, но содержание верно». Записка Соллогуба после смерти Пушкина была найдена в бумагах Пушкина и передана на хранение в III Отделение. Опубликована только в самое последнее время. Приводим текст записки в переводе с французского подлинника.

«Я был, согласно Вашему желанию, у г. д'Аршиака, чтоб условиться о времени и месте. Мы остановились на субботе, так как в пятницу я не могу быть свободен, в стороне Парголова, ранним утром, на 10 шагов расстояния. Г. д'Аршиак добавил мне конфиденциально, что барон Геккерен окончательно решил объявить о своем брачном намерении, но удерживаемый опасением показаться желающим избежать дуэли, он может сделать это только тогда, когда между вами все будет кончено и Вы засвидетельствуете словесно передо мной или г. д'Аршиаком, что Вы не приписываете его брака расчетам, недостойным благородного человека.