Злой рок Пушкина. Он, Дантес и Гончарова: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Но сделать это было нелегко. Геккерен открылся Жуков­скому в своих планах, но потребовал от него строжайшего со­хранения всего им сказанного в величайшей тайне от всех, и от Пушкина в том числе, представляя Жуковскому положение вещей в таком виде. Обстоятельства складывались в пользу брака, он сам дает свое разрешение, брак мог бы осуществить­ся, но теперь его осуществлению мешает вызов Пушкина, ибо теперь в свете скажут, что угроза поединка заставила Данте­са неожиданно и против воли жениться на Гончаровой; а такое мнение — мало того, что оно неверно, — оскорбительно и Геккеренами не может быть допущено. Но в то же время раз их действительные желания таковы и раз вообще действительность такова, какою рисуют ее они, а не Пушкин, то поединок явно нелеп и должен быть устранен. Об этом уж пусть заботятся друзья Пушкина. А Дантес исполнит то, что велит ему долг: он принял вызов, примет и поединок и после поединка объявит о сватовстве своем к Екатерине Гончаровой Поединок мог бы быть устранен, по мнению Геккеренов, в том случае, если бы Пушкин взял свой вызов обратно и притом отнюдь не на основании предполагаемой возможности бра­ка: Геккерены не приняли бы вожделенного отказа от вызова, если бы он был мотивирован именно таким образом. Выходи­ло так, что действительным основанием для прекращения дуэли была мысль о женитьбе Дантеса на Гончаровой, но Пуш­кин должен был взять обратно свой вызов на ином, мнимом основании, а не действительном. Жуковскому предстояло вес­ти тонкую двойную игру. То, что Геккерен открыл ему под ве­ликим секретом, он должен был передать Пушкину под таким же секретом. Пушкин внутри себя должен был решать в зави­симости от узнанного под секретом, а вне, в рассуждениях с другими, он не мог опираться на внутренние основания.

Вслед за словами «мысль все остановить» в конспек­тивной записке следуют краткие, но выразительные фразы: «Возвращение к Пушкину. Les revelations (разоблачения). Его бешенство». Revelations — это, конечно, те открытия, которые только что выслушал Жуковский от Геккерена. Открытия эти возмутили Пушкина до крайней степени, до степени «бешенства». Про­стодушному Жуковскому можно было отвести глаза, можно было внушить, что предметом исканий Дантеса была не жена Пушкина, а ее сестра! Но как можно было убедить в этом Пушкина, как можно было пытаться говорить об этом Пушки­ну, когда об ухаживаниях Дантеса за Натальей Николаевной, об его влюбленности в нее он знал от нее самой! Она сама созналась в легкомысленной снисходительности к ухажива­ниям Дантеса; наконец, Пушкин видел, что «красивая наруж­ность, несчастная страсть и двухлетнее постоянство» произ­вели уже действие на сердце его жены. Смешно было убеж­дать Пушкина в противном, и потому нетрудно представить бешенство» Пушкина в ответ на открытия Жуковского и Геккерена. В упоминании о проекте женитьбы он увидел низкую трусливую попытку увильнуть от дуэли. Пушкин способен был на бешеное излияние своих страстей, но он был прямой человек. И если, вызывая Дантеса, он мог думать, что тот по-своему, но все-таки искренне увлечен Натальей Николаевной, то теперь этот, так легко отрекающийся от любимой им жен­щины человек показался ему неизмеримо низким, ничтож­ным и вдобавок презренным трусом, готовым ускользнуть от выстрела противника в немилые объятия. Не имея решитель­но никакой возможности поверить в свою ошибку (жена вме­сто свояченицы), Пушкин не поверил и серьезности намерения Дантеса сочетаться браком с Екатериной Николаевной Гончаровой: он думал, что Геккеренам было важно лишь до­биться с его стороны отказа от вызова и сорвать поединок. Для этого надо было пустить мысль о браке, а потом можно было и отложить ее осуществление навеки.

Итак, предстояла тяжелая задача — переубедить Пушки­на. Время было лучшим помощником.

Непоколебимость Пушкина в своем решении о дуэли нужно было сломить не натиском, а продолжительной и на­стойчивой осадой. Эту осаду повели Жуковский, Геккерен, Загряжская. Начались переговоры, в которые был вовлечен и Пушкин. Цель их была, с одной стороны, вывести Геккеренов из области слов о предложении, о свадьбе к определенным действиям теперь же, до наступления момента дуэли: с дру­гой стороны — освоить Пушкина с мыслью о браке Гончаро­вой и Дантеса и убедить его в непременном осуществлении этой мысли.

Под 7 ноября Жуковский отметил еще следующие собы­тия: «свидание с Геккерном. Извещение его Вьельгорским. Молодой Геккерн у Вьельгорского». День 8 ноября был по­священ переговорам. «Геккерн у Загряжской», — пометил Жу­ковский. Тут, очевидно, разговор сводился к убеждению Гек­керенов поскорее выявить свои намерения. Жуковский был у Пушкина. «Большое спокойствие. Его слезы. То, что я гово­рил о его отношениях». Под 9 ноября Жуковский занес опять неясное слово «les revelations de Нескегп». Какие разоблаче­ния сделал на этот раз Геккерен, остается неизвестным. Но в результате их Жуковский предложил посредничество. «Мое предложение посредничества. Сцена втроем с отцом и сыном Мое предложение свидания». Чтобы понять эту запись Жу­ковского, надо вспомнить двойственность его игры. Офици­ально о предполагаемой женитьбе Дантеса Жуковский не мог говорить, ибо Геккерен взял с него слово держать это в тай­не. Неофициальная попытка воздействовать на Пушкина не только была безуспешна, но и чрезмерно раздражила его. Та­ким образом, дело не подвинулось ни на шаг. Оставался путь официальный, требовавший в данном случае особого дипло­матического такта, и Жуковский предложил себя в посредни­ки по переговорам. Мало того, он наметил и первый пункт своей посреднической программы. По его мысли, необходи­мо было устроить свидание Дантеса с Пушкиным. В этом сви­дании Пушкин должен был играть роль человека, официально ни о чем не знающего, и пойти на выяснение мотивов своего немотивированного вызова. Затем вступал в дело Дантес и, очевидно, излагал свой настоящий взгляд насчет женитьбы. В результате Пушкин должен был взять вызов обратно. Та­ков был замысел Жуковского. Ему принадлежит инициатива посредничества и свидания, но для Пушкина эта инициатива должна была исходить от самого Геккерена. Официальная версия: именно Геккерен обратился к Жуковскому с просьбой о посредничестве. Так Геккерен и поступил. 9 ноября он написал Жуковскому следующее письмо:

9/21 ноября 1836 года

Милостивый государь!

Навестив m-llе Загряжскую, по ее приглашению, я узнал от нее самой, что она посвящена в то дело, о котором я вам сегодня пишу. Она же передала мне, что подробности вам одинаково хорошо известны; поэтому я могу полагать, что не совершаю нескромности, обращаясь к вам в этот момент. Вы знаете, милостивый государь, что вызов г-на Пушкина был передан моему сыну при моем посредничестве, что я принял его от его имени, что он одобрил это принятие и что все было решено между г-м Пушкиным и мною. Вы легко поймете, как важно для моего сына и для меня, чтоб эти факты были установлены непререкаемым образом: благородный человек, даже если он несправедливо вызван другим почтенным человеком, должен прежде всего заботиться о том, чтобы ни у кого в мире не могло возникнуть ни малейшего подозрения по поводу его поведения в подобных обстоятельствах.

Раз эта обязанность исполнена, мое звание отца налага­ет на меня другое обязательство, которое представляется мне не менее священным.

Как вам также известно, милостивый государь, все про­исшедшее по сей день совершилось без вмешательства треть­их лиц. Мой сын принял вызов; принятие вызова было его первой обязанностью, но, по меньшей мере, надо объяснить ему, ему самому, по каким мотивам его вызвали. Свидание представляется мне необходимым, обязательным,— свида­ние между двумя противниками, в присутствии лица, подоб­ного вам, которое сумело бы вести свое посредничество со всем авторитетом полного беспристрастия и сумело бы оце­нить реальное основание подозрений, послуживших поводом к этому делу. Но после того, как обе враждующие стороны ис­полнили долг честных людей, я предпочитаю думать, что ва­шему посредничеству удалось бы открыть глаза Пушкину и сблизить двух лиц, которые доказали, что обязаны друг дру­гу взаимным уважением. Вы, милостивый государь, соверши­ли бы таким образом почтенное дело, и если я обращаюсь к вам в подобном положении, то делаю это потому, что вы один из тех людей, к которым я особливо питал чувства уважения и величайшего почтения, с каким я имею честь быть ваш, ми­лостивый государь,

покорнейший слуга барон Геккерен».

С письмом Геккерена в руках Жуковский пришел к Пуш­кину и предложил ему устроить свидание с Дантесом. «Дантес хотел бы видеться и говорить с Пушкиным», — сказал Пуш­кину Жуковский. Как Жуковский объяснял положение вещей, как он мотивировал желание Дантеса, с каким дипломатиче­ским подходом подошел он к Пушкину, обо всем этом ясное представление дают его письма к Пушкину, которые теперь уже можно датировать. Предложение свидания Жуковский сделал 9 ноября; Пушкин, очевидно (если судить по письмам Жуковского), отнесся резко-определенно к предложению Жу­ковского, столь резко-определенно, что Жуковский не успел даже развить перед ним всю силу своей дипломатической ар­гументации и был вынужден убеждать Пушкина письменно.

В тот же день, 9 ноября, Жуковский отправил Пушкину сле­дующую записку: «Я не могу еще решиться почитать наше дело конченным. Еще я не дал никакого ответа старому Геккерну; я сказал ему в моей записке, что не застал тебя дома и что, не видавшись с тобою, не могу ничего отвечать. Итак есть еще возможность все остановить. Реши, что я должен отвечать. Твой ответ невозвратно все кончит. Но ради бога одумайся. Дай мне счастие избавить тебя от безумного злодей­ства, а жену твою от совершенного посрамления. Я теперь у Вьельгорского, у которого обедаю».

Вечером 9 ноября Пушкин был у Вьельгорского, и разго­воры его с Жуковским на тему о дуэли продолжались здесь. Придя к Вьельгорскому, Пушкин увидел, что Вьельгорский знает о дуэли, и взволновался: ему показалось, что слухи о дуэли распространяются слишком быстро, а недостает толь­ко того, чтобы о дуэли узнали жандармские власти. На дру­гой день утром Жуковский написал новое письмо Пушкину. Он успокаивал Пушкина и убеждал его в том, что тайна со­хранится. Но главная задача письма была не в этом. «Пишу это, однако, не для того только, чтобы тебя успокоить на счет сохранения тайны. Хочу, чтобы ты не имел никакого ложно­го понятия о том участии, какое принимает в этом деле мо­лодой Геккерн. Вот его история. Тебе уж известно, что было с первым твоим вызовом, как он не попался в руки сыну, а по­шел через отца, и как сын узнал о нем только по истечении 24 часов, т. е. после вторичного свидания отца с тобою. В день моего приезда, в то время, когда я у тебя встретил Геккерна, сын был в карауле и возвратился домой на другой день, в час. За какую-то ошибку он должен был дежурить три дня не в очередь. Вчера он в последний раз был в карауле и нын­че в час пополудни будет свободен. Эти обстоятельства изъ­ясняют, почему он лично не мог участвовать в том, что де­лал его бедный отец, силясь отбиться от несчастья, которого одно ожидание сводит его с ума. Сын, узнав положение дел, хотел непременно видеться с тобою, но отец, испугавшись свидания, обратился ко мне. Не желая быть зрителем, или ак­тером в трагедии, я предложил свое посредство, то есть хо­тел предложить его, написав в ответ отцу то письмо, кото­рого брульон тебе показывал, но которого не послал и не по­шлю. Вот все. Нынче поутру скажу старому Геккерну, что не могу взять на себя никакого посредства, ибо из разговоров с тобою вчера убедился, что посредство ни к чему не послужит, почему я и не намерен никого подвергать неприятности отка­за. Старый Геккерн таким образом не узнает, что попытка моя с письмом его не имела успеха. Это письмо будет ему возвра­щено, и мое вчерашнее официальное свидание с тобою может считаться не бывшим.

Все это я написал для того, что счел святейшею обязан­ностью засвидетельствовать перед тобою, что молодой Гек­керн во всем том, что делал его отец, был совершенно посто­ронний, что он так же готов драться с тобою, как и ты с ним, и что он так же боится, чтобы тайна не была как-нибудь на­рушена. И отцу отдать ту же справедливость. Он в отчаянии, но вот что мне сказал: «Я приговорен к гильотине, я прибегаю к милости; если мне это не удастся — придется взойти на гильотину. И я взойду, так как люблю честь моего сына так же, как и его жизнь». — Этим свидетельством роля, весьма жалко и неудачно сыгранная, оканчивается»...

Но Пушкин был непреклонен, и Жуковскому пришлось поступить так, как он хотел: он вернул Геккерену его письмо. Это письмо хранится до сего дня в архиве барона Дантеса-Геккерена. В своем конспекте событий под 10 ноября Жуковский записал: «Молодой Геккерн у меня. Я отказываюсь от свида­ния. Мое письмо к Геккерну. Его ответ. Мое свидание с Пуш­киным».

Пушкин не пошел ни на какие компромиссы, и роль Жу­ковского, весьма жалко и неудачно сыгранная, закончилась. Дружеское воздействие Жуковского не принесло желанных результатов и уступило место воздействию родственному. В дело вступила Екатерина Ивановна Загряжская, а отказав­шийся Жуковский играл роль ее пособника. В его конспек­тивных записках читаем помету: «Посылка ко мне Е. И. Что Пушк. сказал Александрине». Слова Пушкина Александрине, очевидно заключали в себе что-то значительное, но что именно, сказать мы сейчаё не можем, да и вряд ли будем иметь возможность. Но, очевидно, результатом посещения Жуков­ским Загряжской было отмеченное им в записке его «посеще­ние Геккерна». У Геккерена Жуковский, конечно, говорил все о том же — как уладить дело. Если бы Геккерен привел в ис­полнение свой матримониальный проект, то Пушкин взял бы вызов обратно — в этом, очевидно, и Жуковский, и Загряж­ская были убеждены. Но Геккерен упирался и говорил, что не­возможно приступить к осуществлению этого проекта до тех пор, пока Пушкин не возьмет вызова, ибо в противном случае в свете намерение Дантеса жениться на Гончаровой приписали бы трусливому желанию избежать дуэли. Упомянув в конспекте о посещении Геккерена, Жуковский записывает: «Его требование письма». Путь компромисса был указан, и инициатива замирения, по мысли Геккерена, должна была исхо­дить от Пушкина. Он, Пушкин, должен был послать Геккерену письмо с отказом от вызова. Этот отказ устраивал бы господ Геккеренов. Но Пушкин не пошел и на это. «Отказ Пушкина. Письмо, в котором упоминает о сватовстве», — записывает в конспекте Жуковский. Эта запись легко поддается коммента­рию. Пушкин соглашался написать письмо с отказом от вызо­ва, но такое письмо, в котором было упомянуто о сватовстве как о мотиве отказа. Пушкин хотел сделать то, что Геккерену было всего неприятнее. Есть основания утверждать, что та­кое письмо было действительно написано Пушкиным и вру­чено Геккерену-отцу. Но, оно, конечно, оказалось неприемле­мым для Геккеренов.

12 ноября произошло новое совещание Геккерена с За­гряжской, на котором выработан новый план воздействия на Пушкина. Загряжская должна была лично переговорить с Пушкиным и утверждать, что инициатива брака Дантеса и Гончаровой исходит от нее, что старый Геккерен долго не соглашался на этот брак, но теперь согласился, и брак состоится сейчас же после дуэли. Сколько правды в этих заявлениях Загряжской и сколько дипломатии, которою надо было опутать Пушкина, сказать трудно. Я выше указывал на то, что слухи о женитьбе Дантеса на Гончаровой существовали гораздо рань­ше 4 ноября. Содержание той беседы, которую должна была иметь Загряжская с Пушкиным, можно узнать из неизданно­го письма Геккерена к Загряжской, которое он написал ей 13 ноября утром:

«После беспокойной недели я был так счастлив и споко­ен вечером, что забыл просить вас, сударыня, сказать в разго­воре, который вы будете иметь сегодня, что намерение, которым вы заняты, о К. и моем сыне существует уже давно, что я противился ему по известным вам причинам, но, когда вы меня пригласили прийти к вам, чтобы поговорить, я вам заявил, что дальше не желаю отказывать в моем согласии, с условием, во всяком случае, сохранять все дело в тайне до окон­чания дуэли, потому что с момента вызова П. оскорбленная честь моего сына обязывала меня к молчанию. Вот в чем глав­ное, так как никто не может желать обесчестить моего Жоржа, хотя, впрочем, и желание было бы напрасно, ибо достигнуть этого никому не удалось бы. Пожалуйста, сударыня, пришли­те мне словечко после вашего разговора, страх опять охватил меня, и я в состоянии, которое не поддается описанию.

Вы знаете тоже, что с Пушкиным не я уполномачивал вас говорить, что это вы делаете сами по своей воле, чтобы спа­сти своих».

Читая это письмо, чувствуешь, что Геккерен боится, как бы Загряжская чего не напутала, не сбилась, и, простившись с ней накануне, спешит послать к ней подробнейшее настав­ление.

В какой мере Пушкин был убежден речами Загряжской, мы не знаем, но он, во всяком случае, согласился на свида­ние с Геккереном у Загряжской, которое и состоялось, может быть, уже 13 ноября или же 14 ноября. Очевидно, Пушкин тут, уже в несколько официальной обстановке, в присутствии Загряжской и Геккерена, выслушал сообщение о предполагае­мой свадьбе Дантеса и Гончаровой, и тут же с него было взя­то слово, что все сообщенное ему останется тайной. К этому именно свиданию относится упоминание Жуковского в пись­ме к Пушкину: «Все это очень хорошо, особливо после обе­щания, данного тобою Геккерну в присутствии твоей тетуш­ки (которая мне о том сказывала), что все происшедшее ос­танется тайною». Выслушав официальное заявление, Пушкин нашел возможным пойти на уступки и согласился взять свой вызов обратно. Старший Геккерен должен был передать отказ Пушкина своему приемному сыну.

Пушкин дал слово держать в тайне сообщенный ему про­ект бракосочетания Дантеса и Гончаровой, но, кажется, он не считал себя особо связанным им. Тут были особые причи­ны. Ведь он-то знал, что все симпатии Дантеса были на сто­роне Натальи Николаевны и что проект женитьбы на Екатерине Николаевне есть только отвод глаз; не верил он в ис­кренность и действительность желаний Дантеса и укрепился в убеждении, что все это делается с исключительным намерением избежать дуэли. Этот образ действий ему был проти­вен, и он в некоторой степени афишировал низость Дантеса, рассказывая, правда в ближайшем кругу, о матримониальных планах Дантеса. От нескромности Пушкина трепетал Жуков­ский, который все боялся, что разглашение тайны Пушкиным станет известно Геккеренам, они откажутся от брака и, следо­вательно, дуэли не миновать. До нас дошло два длиннейших письма Жуковского к Пушкину, в которых он выговаривает поэту за его нескромность. Он с необыкновенным жаром ратует за Геккеренов, за чистоту их намерений. Письма Жуков­ского столь характерны, что я позволю себе привести их поч­ти целиком.

«Ты поступаешь весьма неосторожно, невеликодушно и даже против меня несправедливо. Зачем ты рассказал обо всем Екатерине Андреевне и Софье Николаевне (жена и дочь Карамзина)? Чего ты хо­чешь? Сделать невозможным то, что теперь должно кончить­ся для тебя самым наилучшим образом. Думав долго о том, что ты мне вчера говорил, я нахожу твое предположение со­вершенно невероятным и имею причину быть уверенным, что во всем том, что случилось для отвращения драки, молодой Геккерн нимало не участвовал. Все есть дело отца и весь­ма натурально, чтобы он на все решился, дабы отвратить свое несчастие. Я видел его в таком положении, которого нельзя выдумать и сыграть как роль. Я остаюсь в полном убеждении, что молодой Геккерн совершенно в стороне и на это вче­ра еще имел доказательство. Получив от отца Г. доказатель­ство материальное, что дело, о коем теперь идут толки, затея­но было еще гораздо прежде твоего вызова, я дал ему совет поступить так, как он и поступил, основываясь на том, что, если тайна сохранится, то никакого бесчестия не падет на его сына, что и ты сам не можешь предполагать, чтобы он хо­тел избежать дуэля, который им принят, именно потому, что не он хлопочет, а отец о его отвращении. В этом последнем я уверен, вчера еще более уверился и всем готов сказать, что молодой Г. с этой стороны совершенно чист. Это я сказал и Карамзиным, запретив им крепко-накрепко говорить о том, что слышали от тебя, и уверив их, что вам непременно на­добно будет драться, если тайна теперь или даже после от­кроется. И так требую от тебя уже собственно для себя, что­бы эта тайна у вас умерла навсегда. Говорю для себя вот поче­му; полагая, что все обстоятельства, сообщенные мне отцом Геккерном, справедливы (в чем я не имел причины и нуж­ды сомневаться), я сказал, что почитаю его, как отца, в пра­ве и даже обязательно предупредить несчастие открытием дела как оно есть; что это открытие будет в то же время и репарациею того, что было сделано против твоей чести пе­ред светом. Хотя я не вмешан в самое дело, но совет мною дан. Не могу же я согласиться принять участие в посрамле­нии человека, которого честь пропадает, если тайна будет от­крыта. А эта тайна хранится теперь между нами; нам ее долж­но и беречь. Прошу тебя в этом случае беречь и мою совесть. Если что-нибудь откроется и я буду это знать, то уже мне по совести нельзя будет утверждать того, что неминуемо долж­но нанести бесчестие. Напротив, я должен буду подать совет противный. Избавь меня от такой горестной необходимости. Совесть есть человек: не могу же находить приличным дру­гому такого поступка, который осрамил бы самого меня на его месте. И так требую тайны теперь и после. Сохранением этой тайны ты также обязан и самому себе, ибо в этом деле и с твоей стороны есть много такого, в чем должен ты ска­зать: виноват! Но более всего ты должен хранить ее для меня: я в это дело замешан невольно и не хочу, чтобы оно оставило мне какое-нибудь нарекание; не хочу, чтобы кто-нибудь имел право сказать, что я нарушил доверенность, мне оказанную. Я увижусь с тобою перед обедом. Дождись меня».

Это письмо не подействовало на Пушкина, и он продол­жал совершать нескромности. Жуковский вновь писал ему: «Вот что приблизительно ты сказал княгине третьего дня, уже имея в руках мое письмо: «Я знаю автора анонимных пи­сем, и через неделю вы услышите, как будут говорить о мести, единственной в своем роде; она будет полная, совершен­ная; она бросит человека в грязь; громкие подвиги Раевско­го — детская игра перед тем, что я намерен сделать», и тому подобное».

Но Жуковский не считался с Пушкиным, не принимал во внимание его взглядов на виновников события и только как завороженный, продолжал твердить об одном: о том, что надо хранить тайну и что несохранение тайны компрометирует его, Жуковского. «Все это очень хорошо, — продолжал в письме Жуковский,— особливо после обещания, данного то­бою Геккерну в присутствии твоей тетушки (которая мне о том сказывала), что все происшедшее останется тайною. Но скажи мне, какую роль во всем этом я играю теперь и какую должен буду играть после перед добрыми людьми, как скоро все тобою самим обнаружится и как скоро узнают, что моего тут меду капля есть? И каким именем и добрые люди и Геккерн, и сам ты наградите меня, если, зная предваритель­но о том, что ты намерен сделать, приму от тебя письмо, написанное Геккерну, и, сообщая его по принадлежности, засвидетельствую, что все между вами кончено, что тайна сохранится и что каждого честь останется неприкосновенною. Хорошо, что ты сам обо всем высказал и что все это мой до­брый гений довел до меня заблаговременно. Само по себе ра­зумеется, что я ни о чем случившемся не говорил княгине. Не говорю теперь ничего и тебе; делай что хочешь. Но булавочку свою беру из игры вашей, которая теперь с твоей сторо­ны жестоко мне не нравится. А если Геккерн вздумает от меня потребовать совета, то не должен ли я по совести сказать ему  - остерегитесь? Я это и сделаю».

9

Дело все же казалось слаженным. Как бы то ни было, а Пушкин все-таки  согласился отказаться от вызова. Но тут пришла новая беда - с совершенно противоположной стороны. На сцену явилось действующее лицо, которое до сих пор выступало без слов. Это Дантес.

До сих пор о нем говорили, за него высказывались, за него принимали решения - теперь начал действовать он сам. По существу, дело было очевидное: женитьба на Екатерине Гончаровой была компрмиссной сделкой, средством избежать (пусть так было для Геккерена) или охранить репутацию Натальи Николаевны (пусть так было для Дантеса). Для Дантеса было ясно, что так понимал дело Пушкин. Наступил момент ликвидировать дело, и тут, когда Дантес остался на­едине с самим собой, перед его умственным взором освети­лась вдруг вся закулисная действительность, заговорили голоса чести и благородства, и он сделал неожиданный ход, ко­торый, конечно, был принят без ведома Геккерена и который чуть было не спутал все карты в этой игре. Об этом движе­нии души Дантеса, неведомом для биографов поэта, мы узна­ем впервые из найденных нами материалов.

В архиве барона Геккерена хранится листок, писанный Дантесом. На этом листке изложены следующие размышле­ния Дантеса: