Офицерский романс. Песни русского воинства: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

ПЛЕННИКИ ЧЕСТИ, ХРАНИТЕЛИ ВЕРЫ

Неисповедимы пути песни. Вечно она ведет себя не так, как вроде бы должна вести, как от нее ожидают по обыденной логике. То вдруг расцветает, прорывается всей духовной мощью, когда, кажется, не до песен, как, скажем, во время войны. То, когда для нее вроде бы приходит время, вдруг сникает. В этом, видимо, и состоит уникальное свойство песен быть безотносительным, безусловным показателем состояния человеческого духа, а не просто отражать внешне события, в которые волей судьбы попадает человек. Впрочем, это свойство действительно художественного творчества вообще.

И вот теперь, когда все самые страшные слова о происходящем в России уже сказаны, многими так и оставшиеся не расслышанными, когда события вовсе не по объективной неизбежности закручиваются непредсказуемо, песня как будто должна была бы превратиться в призыв, даже в крик, предупреждающий людей о грозящей опасности, она же все чаще приобретает формы спокойные, лирические, принимает приметы романса. Вроде бы алогично, если видеть в песне, вообще в художественном творчестве лишь явление социальное, а не духовное. Здесь я не имею в виду истеричные, беспричинные и беспомощные эстрадные поделки.

В этом песенном море с особой силой и вроде бы неожиданно зазвучала воинская песня, для русского песенного творчества традиционная, и, что особенно примечательно, такой несколько экзотический жанр, как офицерский романс. Конечно, этому есть свои социальные и духовные причины. Есть здесь, безусловно, и протест против бесцеремонно навязываемого нам унифицированного, наднационального, революционного по своей природе мышления, затягивающего в свои губительные сети все большее число людей. Может быть, так восстанавливается духовная преемственность русского воинства. Думается, что теперь именно через офицерский романс песня ищет и находит духовное родство нынешней армии с воинством России, имеющим глубокие традиции.

При этом я имею в виду воинскую песню не вообще в ее стереотипном понимании, не то песенное море строевых, маршевых, исторических песен, покоящихся в старых сборниках, но прежде всего песню лирическую, затрагивающую не только социальные аспекты жизни, но и ее духовные основы, песню, продолжающую жить и сегодня.

А потому в первый раздел сборника вошли тексты известных песен и романсов на стихи русских поэтов от Дениса Давыдова, Михаила Лермонтова до Алексея Жемчужникова. Критерий отбора был не только тематический. Главное состояло не в том, чтобы формально соблюсти избранную тему, но по возможности отобрать именно те песни и романсы, которые поются и сегодня, которые удерживаются общественным сознанием.

Может возникнуть вопрос: а надо ли переиздавать песни, коль они известны? Это надо делать постоянно, ибо только так песня удерживается в сознании и душах новых поколений. Кроме того это форма защиты песни. Ведь классика сохраняется не сама по себе, вроде бы созданная на все времена, но звучит или молчит в зависимости от нашего духовного состояния. О том, почему и от кого следует защищать песню, проиллюстрирую на одном примере, чрезвычайно характерном. Как-то в кубанской газете «Человек труда» (№ 22, 2000) некто Владимир Бойко предложил новый, конечно же «улучшенный», текст знаменитого романса «Гори, гори, моя звезда…». Признавая, что этот романс «давно стал жемчужиной русской национальной культуры», автор вместе с тем отыскал в тексте «не очень удачные словосочетания», «огрехи» и предложил создать песенный вариант романса, свободного от указанных «недостатков». Примечательно, что «недостатки» усмотрены в самых совершенных строках.

предлагается петь так:

Такое «усовершенствование» продиктовано, конечно же, поэтической нечуткостью, непониманием того, что поэзия непереложима на язык обыденной логики и ничем не заменима, и только при этом условии она выполняет свое предназначение духовного просветления людей. К этому стоит добавить, что непонимание поэзии граничит с непониманием жизни вообще, духовной природы человека. Кроме того, тут сказалась и нечуткость к тому, как песня живет в народном самосознании. Она не приспосабливается к каждой новой эпохе, но в неизменном виде входит в нее, находя отклик в душах, и, может быть, уже не тот, какой она находила в поколениях предшествующих. Но именно в своей неизменности она продолжает жить. И потом, если каждое новое поколение будет столь самонадеянно и легкомысленно «исправлять», конечно же из лучших побуждений, лучшие образцы пашей национальной культуры, от нее камня на камне может не остаться…

Но есть ли у нас основания из обширного современного песенного творчества выделять именно такой жанр? — слышу недоуменный вопрос строгих и бесстрастных классификаторов. И с их требованием строгой научности невозможно было бы не согласиться, если бы в наши дни мы не ощущали невероятного всплеска воинской песни, которую и определяем как офицерский романс, если бы эта песня не была бы столь популярной, если бы, наконец, в России снова не гремело оружие, если бы из каких-то невероятных глубин заблудившихся душ снова не поднималась темная сила, сеющая распрю и братоубийство… Мы не успели еще дочитать и обдумать «Белое дело», вышедшее в шестнадцати томах в издательстве «Голос», как снова оказались в ситуации очень сходной. Сходной, конечно, по губительности, да и по идеям и причинам, ее определяющим.

И если романс вообще есть российская песня, то воинская песня на тему офицерства и есть офицерский романс. Жанр, конечно, в определенной мере условный, но, повторяю, выделить и как-то определить его из обширного песенного моря нам позволяет его активность, его высокий художественный уровень и его популярность.

Воинская песня, офицерский романс имеют прочные традиции в русской поэзии, песенном творчестве, что в конечном итоге указывает на особые отношения в России армии и народа, нигде более не встречаемые, так уж сложилось исторически. И как нам теперь ни пытаются внушить, что гражданственность поверяется пацифизмом, а не патриотизмом, ничего из этого не выходит. Душа поет совсем о другом. В народе нашем живет уважительное и возвышенное отношение к воину. И это убедительно проявляется в воинских песнях, как прошлых, так и нынешних. Кроме того, нынешняя популярность офицерского романса как бы оживляет и песни давних времен.

О том, как давняя песня продолжает жить и сегодня, можно судить по одному из самых замечательных романсов «Не для меня придет весна…», написанному поэтом А. Молчановым в 1838 году на Кавказе, на борту флагманского корабля Черноморского флота «Силистрия», который строил, а потом и водил капитан первого ранга, впоследствии контр-адмирал П.С. Нахимов. Этот романс и теперь бытует во множестве вариантов. Ветеран Великой Отечественной войны из казахстанского города Петропавловска А.Р. Сидницкий провел целое исследование этого удивительного романса («Армия и культура», «Аргумент», № 2, 1993 г.). Ему даже удалось установить, что мелодию неизвестного автора Яков Федорович Пригожий (1840–1920), работавший пианистом, переложил на эстраде знаменитого московского ресторана «Яр».

В более поздних вариантах:

Но характер современных воинской песни и офицерского романса невозможно понять без уяснения трагедии русской армии, постигшей ее в начале века, что отразилось в поэтическом творчестве. В раздел «Только нам не менять офицерский мундир…» мне и хотелось включить песни и романсы русского воинства периода Гражданской войны, Белого движения, гибели русской армии. Именно песенную лирику, говорящую о состоянии души человека. Однако оказалось, что сделать это не так просто, а может быть, пока и невозможно. И не только потому, что этот, скажу так, песенный материал оказался рассеянным по всему свету, а теперь уже во многой мере и стерт временем, погас в сознании тех, кто его помнил. Кроме того, он оказался, как бы это точнее сказать, — недовоплощенным. Ведь песня — явление сложное. Для того чтобы она появилась, необходимо сочетание целого ряда условий стихи каким-то образом должны встретиться с той единственной мелодией, которая отвечает их строю. Но могли ли быть соблюдены эти и другие прихотливые условия, когда рушились государство, весь уклад народной жизни, культура, вера, дух человеческий…

Дабы было ясно, о чем идет речь, сошлюсь на пример. Журналисту Василию Карпию удалось вывезти из Нью-Джерси некоторые копии материалов архива офицеров Императорского Российского флота. Среди них было немало документов чисто человеческих — писем, стихов. В частности, замечательные стихи русского офицера, написанные в 1910–1914 годах. Мы не знаем даже имени автора стихов. Они помечены лишь инициалами «В.Л.». Стихи столь лирические, столь тревожные и пронзительные, что, казалось, не могли рано или поздно не стать замечательными романсами.

О своих поисках В. Карпий рассказал в телепередаче об офицерском романсе по Российскому каналу (Т.О. «Лад», автор и ведущая Галина Преображенская). Для этой телепередачи и был создан романс на давно написанные стихи. Страшно сказать, но ведь для того, чтобы текст встретился с музыкой и прозвучал для всех, должно было пройти восемьдесят лет… Это ведь особый текст. Совсем не то что современные тексты, написанные на тему или по мотивам того времени.

Все-таки там, в эмиграции, русское песенное творчество, и особенно воинское, сохранялось в большей степени, чем здесь, на родной почве, которая его породила. Факт, конечно, не просто удивительный, но страшный, говорящий о целенаправленном, расчетливом и коварном подавлении народного духа и души человеческой. И дело, как понятно, не только и не просто во внешних запретах, цензуре, но и в более изощренных формах борьбы со всяким проявлением духа, живого человеческого чувства — в искажении, вульгаризации самой природы художественности, подмене её идеологическими и политическими догмами. Ведь «чем выше произведение в художественном отношении, тем оно и национальнее» (В. Белинский). С какой целью искажалась? Да все с той же ― и художество поставить на службу идеологии, даже ценой его подмены и уничтожения.

Ведь и в этот старинный романс «Не для меня придет весна…», в его более поздние варианты и переделки, внесены изменения вроде бы незначительные, но чрезвычайно характерные, изменяющие его смысл на противоположный ― вместо «Не для меня» — «И для меня». Очевиден общий пафос, замысел этих изменений: как бы уйти от пессимизма к оптимизму, чувству якобы более благородному и нужному. А по сути, уйти от самой народной природы песни. Ведь оптимизм — вообще мировоззрение несложное, как заметил А. Блок.

Но чем это вызвано? Абсолютной уверенностью в том, что песня, а равно и всякое художественное произведение должны немедленно и самым прямым образом воздействовать на человека, воспитывая, переделывая, «перековывая» его… Конечно, это вульгарное понимание связи жизни с искусством, в конце концов восходящее к революционной нетерпимости. Сказывается в этом не только эстетическая, но и просто человеческая глухота. Ведь основное эмоциональное напряжение в этом старинном романсе вызвано именно жалобой человека неведомо кому, жалобой, которую нести некому, кроме как вылить ее в песне, жалобой на то, что герою но чьей-то воле приходится уезжать на верную погибель:

Традиции русского офицерства, столь явные и столь необходимые для общества, так трудно удерживаются в жизни потому, что Россия знала такие постыдные периоды свое»! истории, когда офицеры, защитники Отечества, уничтожались самым жесточайшим образом. Полковник Генерального штаба А. Мариюшкин, прошедший все круги революционного безумия, писал в очерке «Трагедия русского офицерства»: «Если бы отыскался такой большой талант, который написал бы действительно трагедию русского офицерства для сцены, то можно с уверенностью сказать: ни один зритель не дослушал бы до конца, ибо не выдержали бы никакие нервы… Кажется, ни один класс со времени существования мира не испытал на себе такой несправедливости, которая выпала на долю русского офицерства на протяжении 1917–1923 гг.». Разве не то же самое в более смягченной, но в не менее лукавой форме мы наблюдали в наши дни после афганской войны и «демократической» революции, когда воин, и прежде всего офицер, выставлялся виновным в том, в чем он не может быть виновным по определению… И все дело состояло только в стоицизме общества, в способности его сопротивляться навязываемому ему безумию…

Очевидно, что воинская песня в большей степени сохранилась все-таки в эмиграции. Переделанная, перелицованная здесь на большевистский лад, бравурно-оптимистический, а по сути бестолковый, она трудно сохранялась на родной земле. Подтверждением этого является и вывезенные С. А. Беляевым из Мюнхена шесть кассет с напевами русских воинских песен. Их напел бывший корнет Русской армии, там проживающий, хранитель воинской песни Владимир Иванович Баранов.

Свидетельством же недовоплощенности воинского песенного творчества этого периода является и то, что, начиная где-то с послевоенных лет и вплоть до наших дней, появился целый вал «белогвардейских» песен и романсов то есть на тему русского воинства, Белого движения. Понятно, что многие из них были явно тенденциозными, односторонними. Они создавали имидж, подчас довольно далекий от переживаний, состояния души, испытываемых в том времени, которому посвящены. Но характерно и примечательно само их появление. Песня, романс пытались соединить некогда разорванное, постичь выпавшее из жизни, как бы наверстать упущенное. Пожалуй, у каждого известного барда оказались такие романсы.

Но зададимся вопросом: почему именно офицерский романс становится в эти годы столь популярным? Этому есть, кажется, единственное объяснение шли поиски нового имени, нового выражения тому истинно патриотическому чувству, тому народному воинскому духу, которые, несмотря на все насилия над ними, начали-таки восстанавливаться, начали приобретать свои естественные формы. Ведь после Второй мировой войны в Советской армии сложился свой офицерский корпус. Конечно, не такой, каким он когда-то был. Да он и не мог быть прежним. Но он нес в себе характерные и устойчивые приметы. Это отразилось и в песенном творчестве. Но, к сожалению, в значительной его части, и особенно в песне авторской, бардовской, шло не постижение его новой сути, выпестованной временем и страшной войной, а лишь понимание как возвращение к офицерству прежнему, словно это возможно. На эдаком романтически-отвлеченном уровне. Видимо, этим можно объяснить столь высокую популярность «белогвардейского» ностальгического романса. Он ведь тоже явление примечательное и трогательное. Сам факт его появления, конечно же, свидетельствовал о том, что в обществе нашем наконец-то установились нормальные, не искаженные революционной демагогией представления о патриотизме и воинстве, хотя и облеченные в идеологическую шелуху.

Современной воинской песне непросто теперь обрести себя, непросто освободиться от идеологической демагогии, непросто преодолеть бездуховность. Дело ведь не только в том, что все подлинное запрещалось, но в самой бесцеремонной подмене духовного тем, что им не является, в целенаправленном развращении вкуса, нормальных человеческих понятий о добре и зле. Подмена эта совершалась во всех областях жизни, но в песенном творчестве особенно. Как подменялось? Это видно хотя бы на таком примере. В одной из наиболее популярных песен советского периода говорится о воине, о бойце революции:

Народный строй мыслей и чувств в этой песне просто подменен соображениями идеологиче скими. А между тем в народных песнях, особенно казачьих, с подобной ситуацией, в которых есть просьба к коню умирающего воина, говорится совсем о другом. Совсем иное содержание имеет его последняя воля, завещание. Последняя же воля человека в народном миропредставлении почиталась свято:

В народной песне образ строится по старинному представлению, восходящему к эпическому образу, уподоблению битвы свадебному обряду. В другом цикле народных песен говорится о том, что погибающий в бою казак просит насыпать «высоку могилу» и посадить на ней калину. То есть опять-таки народная песня исполнена глубочайших символов и народных верований. Все гораздо проще обстоит в этой профессиональной песне, если можно назвать ее таковой, написанной не в согласии с народным чувствованием, а в согласии с ничем не мотивированной идеологической установкой: просто передай, что «я честно погиб за рабочих». Но почему, скажем, не за крестьян или вообще за трудовой народ? Но, видно, народ в этом миропредставлении как раз в расчет не брался…

Перед нами принципиальнейшее отличие народного миропонимания, действительно художественного мышления, того образа мира, в центре которого находится человек, от миропонимания, народу насильственно навязывавшегося, бездуховного, механистического, в котором не находилось места человеку, миропонимания порядком ниже, из плена которого, казалось, люди уже давно вышли…