Во-вторых, Гуссерль заявляет, что "все феноменологические определения, которых мы здесь добиваемся, следует понимать (даже без особого подчеркивания) как сущностные определения" (Ibid., р. 556). Как мы отмечали в главе 1, сущность чего-либо есть то, чем в действительности является вещь. Важная часть гуссерлевского проекта заключается в определении сущностей различных ментальных актов – в открытии того, что именно означает мыслить, воспринимать, воображать и т.д. Заявляя об открытии сущностей, Гуссерль убежден, что открывает вечные истины относительно любого сознательного существа, а не только истины о своей собственной психике. И если он и в самом деле обнаружил, чем являются мышление, восприятие и воображение, то его выводы могут быть также распространены на всякое мышление и восприятие.
Гуссерлевское изложение теории интенциональности начинается с двух положений, существенно меняющих концепцию Брентано. Гуссерль полагает, что выражение "ментальные феномены относятся к интенциональному объекту" чревато серьезными затруднениями, ибо мы тут же сталкиваемся с вопросом о природе данного отношения. Это предполагало бы наличие трех вещей: ментального акта, интенционального объекта и отношения между обоими. По мнению Гуссерля, сохранение интенционалистской терминологии не принесет вреда до тех пор, пока мы не начнем овеществлять или гипостазировать отношение, с одной стороны, сознания (или эго) и с другой – интенционального объекта сознания.
…Если здесь нельзя избежать термина "отношение", то все же следует избегать выражений, которые предлагают ложные истолкования этого отношения как психологически-реального (real) или принадлежащего [внутренне] реальному (reell) содержанию переживаний… (Ibid., р. 558).
Что Гуссерль имеет здесь в виду под "реальным"? Он подразумевает феноменологически реальное, пытается описать сущностную природу ментальных актов как они являются сознанию, что ведет нас к другой важной модификации теории Брентано. Гуссерль согласен, что "… интенциональные переживания имеют то своеобразие, что они различным образом относятся к представленным предметам" (Ibid., р. 557), но он настаивает, что "это делают они именно в смысле интенции", а "в этом, однако, заключено не что иное, как то, что наличествуют как раз те определенные переживания, которые имеют характер интенции, в частности представляющей, судящей, желающей интенции" (Ibid.). В частности, Гуссерль полагает типичным или же имеющим место в большинстве случаев, что если человек осознает нечто, то отсюда еще не следует, что он осознает две вещи: объект и его осознание. Например, представьте, что вы смотрите на какой-то цвет. В таком случае вы и осознаете данный цвет. Но вы отнюдь не осознаете одновременно и сам цвет, и ваше осознание цвета. Не две вещи представлены вашему сознанию, а только одна:
Не две вещи присутствуют как переживания (мы отвлекаемся от известных исключений), не предмет переживается и наряду с ним интенциональное переживание, которое на него направлено; это не две вещи в смысле части и охватывающего целого, но только одно наличествует – интенциональное переживание, сущностный дескриптивный характер которого составляет как раз соответствующую интенцию (Ibid., р. 558).
Сейчас мы уже можем понять, почему Гуссерль желает заменить понятие ментального акта на понятие ментального феномена. В примерах типа цитированного выше имеется интенциональный и потому ментальный акт – осознание цвета, – но нет ментального феномена, поскольку само осознание не является сознанию, а ведь явление сознанию и есть то, в чем заключается бытие феноменом. По этой причине Гуссерль особым образом прочитывает интенционалистскую терминологию Врентано. Он говорит, к примеру, что
если это переживание налицо, то ео ipso (и это заключено, как я хочу подчеркнуть, в его собственной сущности) осуществлено "интенциональное отношение к предмету", ео ipso предмет "интенционально присутствует"; ибо одно и другое означает точно то же самое (Ibid., р. 558).
Гуссерль согласен с Брентано в том, что интенциональный объект не обязательно должен обладать объективной или независимой от сознания реальностью. Он делает оговорку в отношении того, чтобы называть это "имманентной объективностью" объекта, поскольку эта фраза также склоняет нас к овеществлению отношений между сознанием и его содержанием. Гуссерль приводит пример бога Юпитера, который (это предполагается) не действует независимо от сознания, однако может существовать в качестве объекта мышления: "Я представляю бога Юпитера, – это означает, я имею определенное переживание представления, в моем сознании осуществляется акт-представления-бога-Юпитера" (Ibid., р. 558). Гуссерль отмечает, что не следует искать бога Юпитера в качестве составной части интенционального опыта: "… он, следовательно, совершенно не имманентный и не ментальный"(Ibid., р. 559). Но при этом он также замечает, что бог Юпитер не обладает и объективным или независимым от сознания существованием: "Он, конечно, и не extra mentem, он вообще не существует" (Ibid., р. 559). Таким образом, бог Юпитер не существует ментально или физически. Фактически, бог Юпитер вообще не существует, что, однако, не мешает тому, чтобы он "был актуальным", был "нашей идеей" или "конкретным модусом сознательности" (Ibid., p. 559).[40] Чтобы представить это в непротиворечивом виде, нам не следует принимать "вообще" во фразе "не существует вообще" буквально. Нам следует читать ее как "не существует ментально или физически". Тогда мы сможем истолковать Гуссерля так: он допускает некий класс сущностей, которые не являются ментальными актами или физическими объектами, но только интенциональными объектами. Они не ментальные, не физические, но представляют собой содержание для наших конкретных ментальных актов.
Тем не менее Гуссерль также признает, что объекты наших ментальных актов могут существовать независимо от сознания. Бог Юпитер в этом отношении не является примером, а вот Кельнский собор является (Ibid., р. 559). Как бы то ни было, существование или несуществование интенционального объекта не является с феноменологической точки зрения существенным. Согласно Гуссерлю, нет ничего внутренне присущего конкретному акту сознания, что бы открывало существование содержания или несодержания этого сознания. Отсюда: "Для сознания данное в существе своем равнозначно, существует ли представленный предмет или он вымышлен и, возможно, вообще бессмыслен". (Ibid., р. 559). Таким образом, вымышленный или бессмысленный объект феноменологически дан так же, что и объект, существующий объективно или независимо от сознания. Сама возможность этого – важный феноменологический принцип. Он предполагается осуществлением эпохе: воздержанием от веры в объективную реальность объектов сознания, дабы способствовать описанию их данных или чисто феноменологических свойств. Гуссерль, естественно, допускает, что мы слышим музыку и видим физические объекты, не находясь в феноменологической установке, однако мы не слышим и не видим феномены:
Я вижу не ощущения цвета, но вещи, обладающие цветом, я слышу не ощущения звука, но песню певицы и т.д. (Ibid., р. 559).
Гуссерль отдает себе отчет в том, что при употреблении, к примеру, брентановского выражения "данный сознанию" он пользуется достаточно непроясненным понятием сознания. Я не думаю, что это наносит практический ущерб его объяснению. Он считает: быть интенциональным – достаточное условие для того, чтобы быть ментальным, даже если это и не является необходимым условием. Если мы примем его взгляд на то, что определенные ментальные события, не будучи феноменами, тем не менее по-прежнему направлены на объекты, то не будет особого вреда в том, что он называет их "актами". Гуссерль также применяет идею единства сознания или идею чьего-либо сознания как целого. Ее необходимо в концептуальном плане отличать от различных ментальных актов, из которых она складывается: "Так как наше первое понятие сознания – которое, если его понимать эмпирико-психологически, характеризует сознание как поток переживаний, принадлежащий реальному (real) единству психического индивида, так и все его реально (reell) конструирующие моменты" (Ibid., р. 560). Но это употребление "сознания" следует отличать от сознания в смысле "внутреннего восприятия" или "интенционального отношения" (Ibid., р. 560). Последние являются типами ментальных актов, составляющих части сознания в первом смысле.
Если мы спросим, чем является сознание для Гуссерля, то, в сущности, это – серия интенциональных актов и неинтенциональных видов опыта, называемых "ощущениями".[41] В некотором смысле структура интенционального акта трояка: то, что приобретает опыт, сам опыт и то, к чему опыт относится. Или, если сформулировать это иначе: эго, опыт и интенциональный объект. Мы знаем, что Гуссерль полагает описание интенционального опыта и интенционального содержания как соотносящихся ошибочным в феноменологическом плане, поскольку обычно никакое подобное отношение не является сознанию – только интенциональный объект является подобным образом. А сейчас нам следует обратиться к другому компоненту тройки, или иначе, к другому из двух связанных интенциональным опытом – к эго, или к тому, что сознает.
Всей этой картине структур сознания Гуссерль противопоставляет случаи, при которых мы не рефлексируем по поводу опыта, "но если мы, так сказать, живем в соответствующем акте, если мы растворяемся, например, в восприятии как рассматривании являющегося процесса или в игре фантазии, в чтении сказки, в осуществлении математического доказательства и т.п." (Ibid., р. 561). Гуссерль придерживается мнения, что для повседневного, нерефлективного вида сознания не является никакого эго. Как он пишет об этом, … нигде нельзя заметить Я в качестве точки отнесения осуществленных актов (Ibid., р. 561). Так, часто, согласно феноменологической точке зрения, это никак не проявляется. Эго не есть феномен, даже если "представление о [нашем] Я (Ichvorstellung) может быть "наготове", для того чтобы с особой легкостью выдвинуть себя на передний план или, скорее, заново себя осуществить" (Ibid., р. 561).
Так что существует некоторое напряжение или, по крайней мере, различие между открытиями естественной рефлексии и открытиями феноменологии. Гуссерль решает, что объективно эго в некотором смысле должно существовать. Даже если эго и не является, оно по-прежнему должно существовать в некотором смысле даже тогда, когда не является: "Если рассматривать объективно (а также с точки зрения естественной рефлексии), это, конечно, верно, что в каждом акте Я интенционально относится к предмету" (Ibid., р. 561). Если это так, по крайней мере с "объективной" точки зрения, то встает вопрос: что же такое эго? Гуссерль рассматривает две возможности. Эго есть "…не далее как "единство сознания", "связку" переживаний или – в эмпирически реальном понимании и более естественно – как непрерывное, вещное единство, которое интенционально конституируется в единстве сознания как личностный субъект переживаний" (Ibid., р. 561). Таким образом, эго есть либо единство моего опыта – мое сознание как целое, – либо это несводимое субъективное и сугубо личностное я, которым я и являюсь. Эго – это то, что я есть, а я есть все, что обладает моим опытом.
Гуссерль так никогда и не разрешает проблему статуса эго. Он называет его "трансцендентальным" эго, поскольку оно не проявляется в пределах обычного опыта, но само является условием этого опыта. Эго выходит за пределы опыта. Оно является тем, что обладает опытом. И оно не есть ни сам опыт, ни интенциональный объект опыта. Критику Гуссерля французскому философу Жан-Поль Сартру досталось распутать сложность позиции Гуссерля по трансцендентальному эго. Впрочем, обсуждение данного вопроса само по себе потребовало бы целой книги.
Глава 8 КАК РАЗРЕШИТЬ ПРОБЛЕМУ СОЗНАНИЯ И ТЕЛА
Проблема сознания и тела есть проблема установления правильного отношения между сознанием и телом. Ее решение зависит от обсуждения нескольких логически взаимосвязанных вопросов: "Чем являются сознания (minds)?", "Что означает сказать, что нечто "ментальное" или "физическое"?, "Что такое мышление?", "Что такое сознание (consciousness)?", "Что такое субъективность?", "Что такое индивидуальность?", "Что такое я (self)?" и "Что такое материя?".
Сказать, что нечто является сознанием, значит сказать, что оно обладает способностью мыслить. Обладание способностью к мышлению в равной мере логически необходимо и логически достаточно для того, чтобы быть сознанием, так что если существует некоторая вещь x и x обладает способностью к мышлению, то из этого логически следует, что существует, по крайней мере, одно сознание. Если же существует некая вещь x и x не обладает способностью к мышлению, тогда из этого логически следует, что x не является сознанием. Я считаю, что обе фразы "x есть сознание" и "x обладает сознанием" имеют смысл, причем один и тот же. Сказать "x есть сознание" означает сказать, что x обладает способностью к мышлению, и сказать "x обладает сознанием" означает сказать то же самое.
Если нечто мыслит, тогда логически следует, что оно является сознанием, ибо было бы противоречием утверждать, что нечто мыслит, но не обладает способностью к мышлению. Тем не менее не является необходимым, чтобы нечто мыслило или было мышлением для того, чтобы быть сознанием, поскольку утверждение, что нечто обладает способностью к мышлению, но не мыслит, не содержит противоречия.
Из этого следует, что нечто, чем бы оно не было, будет сознанием, если оно обладает способностью к мышлению. Тогда может оказаться, что самые различные виды вещей способны к мышлению. Если Бог может мыслить, тогда Бог является сознанием; если компьютеры могут мыслить, тогда они являются сознаниями; если души могут мыслить, тогда они являются сознаниями.
В случае человеческих существ и, без сомнения, высших животных ответом на вопрос "Что такое сознание?" будет: сознание есть мозг. Я утверждаю, что это эмпирическая и случайная, а не априорная и необходимая истина.
То, что в нашем случае сознание является мозгом, есть эмпирическая истина, ибо это может решаться путем обращения к опыту. Если у человека повреждена часть мозга, то может быть частично повреждена и его способность мыслить. (К примеру, некоторые повреждения мозга приводят к амнезии, ослаблению способности памяти.) Эмпирически об ослаблении способности к мышлению можно узнать двумя путями: с помощью интроспекции от первого лица, осуществляемой самим субъектом, и наблюдениями за поведением другого от третьего лица (включая экспериментальные наблюдения).
В той мере, в какой положение "сознание есть мозг" подвержено эмпирической фальсификации, например, путем замены мозговой ткани неорганическими материалами или подлинным внетелесным опытом, я готов отказаться от него. Несмотря на это, сознание, на первый взгляд, все же является мозгом.
Из, что сознание является мозгом, не есть априорная истина, ибо то, что обладает способностью мыслить, не может быть обнаружено чисто интеллектуальными средствами. (В самом деле, априори вообще нельзя установить, что существует какой-либо мозг. Априори наши черепа вообще могли бы быть пустыми.) То, что некоторые сознания суть мозги, является эмпирической истиной, но априори нельзя исключить того, что некоторые иные объекты, помимо мозгов, также являются сознаниями.
То, что сознание есть мозг, не является и необходимой истиной. Необходимой же истиной оказывается то, что сознание есть все, что обладает способностью мыслить, но при этом отнюдь не является необходимой истиной то, что именно мозг обладает данной способностью. Следовательно, утверждение "сознание есть мозг" не является необходимо истинным, даже если истинно, что наши сознания суть мозг.
Мою точку зрения, что сознание есть мозг, не следует путать с материализмом. Материализм, как мы увидим, есть ложное учение.
Строго говоря, ответом на проблему сознания и тела будет то, что сознание есть часть тела просто потому, что сознание и есть мозг. Тем не менее ясно, что проблема сознания и тела это неправильное название для следующих философски интересных вопросов: каковы отношения между мышлением и мозгом, а также между сознанием (consciousness) и мозгом? Перед тем как ответить на эти вопросы, я проясню понятия "ментальное" и "физическое".
Я расположу два списка свойств в виде двух колонок. Многие из свойств в левой колонке неявно предполагаются, когда нечто называют "ментальным", а многие свойства из правой колонки неявно предполагаются, когда нечто называют "физическим". Я отнюдь не хочу навязывать мнения, что все эти свойства правильно подразумеваются или что все из них вообще подразумеваются в обыденном словоупотреблении. Я лишь хочу сказать, что многие из них подразумеваются при использовании многими людьми. (Когда я говорю, что некоторое свойство "подразумевается", я имею в виду, что чье-либо утверждение о том, что "x есть ментальный" или "x есть физический", концептуально подразумевает "x есть F", где "F" служит знаком места для одного из предикатов, перечисленных ниже.)
Ментальное Физическое
темпоральное пространственно-временное
[40] "Однако это не препятствует тому, что этот акт-представления-бога-юпитера действительно существует как такого рода переживание, как такого рода определенный модус настроенности (Zumutesein)" – в пер. с нем. – Прим. ред.
[41] Erlebnisse. – Прим. peд.