Общий продолжительный топот в зале.
Шлоссер. Но надо бы все-таки сначала посмотреть пьесу — как-никак деньги заплачены. А потом уж так потопаем, что стены задрожат.
Все. Нет, сейчас, сейчас!
— Вкус!
— Правила!
— Искусство!
— Иначе всему крышка!
Ламповщик. Господа, неужели надо звать полицию?
Лейтнер. Мы заплатили за билеты, мы составляем публику, и нам подавай представление на уровне нашего хорошего вкуса, а не какой-то там балаган.
Поэт (высовываясь из-за кулис). Пьеса сию минуту начнется.
Мюллер. Никаких пьес! Не нужна нам твоя пьеса — нам нужен хороший вкус.
Все. Вкус! Вкус!
Поэт. Я в смущении… Что вы имеете в виду?
Шлоссер. Вкус! Вы поэт, а даже не знаете, что такое вкус?
Поэт. Но вы должны принять во внимание, что здесь молодой, начинающий…
Шлоссер. Никаких начинающих! Хотим приличную пьесу! Пьесу со вкусом!
Поэт. Какого же рода? Какого колорита?
Мюллер. Семейные драмы, похищения, «Сельские дети» — вот какого!
Поэт (выходит из-за кулис). Господа…
Все. Это что, поэт?
Фишер. Непохож.
Шлоссер. Умник.
Мюллер. Даже волосы не стрижены.
Поэт. Господа, простите мою дерзость…
Фишер. Как вы можете писать такие пьесы? Почему вы не удосужились повысить свое образование?
Поэт. Уделите мне только минуту внимания, прежде чем разносить. Я знаю, почтеннейшая публика вправе судить поэта, и ваш приговор обжалованию не подлежит, но я знаю также, как любит почтеннейшая публика справедливость, и уверен, что она не станет угрозами сталкивать меня со стези, на коей я так нуждаюсь в ее благосклонном руководстве.
Фишер. А говорит он складно.
Мюллер. Он вежливей, чем я ожидал.
Шлоссер. И публику уважает.
Поэт. Мне стыдно представлять плод вдохновения моей музы на суд столь просвещенных ценителей, и лишь искусство наших актеров до некоторой степени утешает меня, иначе бы я без лишних слов погрузился в бездну отчаяния.