Злые слезы брызнули из глаз Зезвы, он размахнулся, ничего не видя перед собой. Лишь свист кнута и гогот черни. И больше ничего. А чернобородый старец Рощи Ута отчитывает удары.
— Один… два… три…четыре…пять…шесть… семь…ага, ага… лезет Зверь, показывается… Ну?! Ну?!
Снова задергались конечности привязанного к клетке человека. Черные когти оборотня вылезли из скрюченных, почерневших пальцев. Ноги искривились, и черная шерсть показалась на звериных лапах.
— Зверь! — орал Ута в неистовстве. — Зверь тут!!
Но отец Андриа вернулся. Все услышали звериный рык, почти сразу же перешедший в протяжный, дикий, но все-таки человеческий стон. Разочарованно вскинул над головой руки Ута. Даже Яндарб перестал ухмыляться, не сводя пьяных глаз с клетки. Отец Виссарий отвернулся, закрыл лицо руками. Каджи на мгновение повернулись друг к другу капюшонами. Элан Храбрый пристально смотрел на Зезву.
— Отвязать! — взвизгнул Ута. Солдаты переглянулись, но не сдвинулись с места.
— Выполнять приказ, не то будете вы прокляты до седьмого колена!!
Рощевики хмуро рассматривали снег под ногами. Сержант громко прокашлялся, но лишь смотрел на Уту почтительно-извиняющимся взглядом: мол, сам и возись с чудищем, а нам за такое жалованье не платят! Ута в ярости подпрыгнул, сам похожий на черного мохнатого зверя. Колючие глаза рыскали вокруг, пальцы на руках сжимались и разжимались, словно бешеные. С искаженного, оскалившегося рта свисала капля слюны.
Тогда вперед вышел Горгиз, быстро отвязал руки и ноги слепого. Отец Андриа повалился на снег. Толпа притихла. Люди вставали на цыпочки, стараясь разглядеть получше, как в месиве из крови и снега стонет от боли изувеченный старик. Горгиз перевернул настоятеля на спину. Тот захрипел и поднялся на ноги под дружный вздох изумления. Встал, пошатываясь, перед побледневшим Утой, выпрямился.
Зезва бросил кнут, и не помня себя метнулся к слепому. Подоспевшему стражнику заехал кулаком в ухо, тот с диким воплем рухнул. Смех из толпы. Второй солдат размахнулся копьем, но Зезва поднырнул под древко и что было сил ударил душевника ногой в пах. Рощевик позеленел и скрючился вдвое. Затем что-то тяжелое и тупое ударило Ныряльщика по голове, мзумец споткнулся и растянулся на грязном снегу. Сознания он не потерял, лишь потемнело в глазах, а удовлетворенно похмыкивающий сержант велел злым донельзя солдатам поставить солнечника на колени и глядеть в оба.
— Ты покажешь свою звериную сущность, гызмаал! — поочередно то белея, то краснея, выдавил из себя Ута. — Покажешь, слуга Кудианов, грешник из Пламени!!
Отец Андриа покачнулся и упал бы, не поддержи его Горгиз. Лицо юного душевника было похоже на камень.
— Спасибо, сынок…
Сын банщика вспыхнул, отступил на шаг, отвернулся. И поймал на себе горящий ненавистью взгляд Зезвы Ныряльщика. Андриа улыбнулся окровавленными, прикушенными губами.
— Зверя хочешь видеть ты, Ута? Тебе не нужно его искать. Он всегда рядом с тобой.
Чернобородый осенил себя знаком Дейлы, потряс над головой кулаками, но Андриа уже смотрел на своего двоюродного брата Виссария.
— Виссарий! Не терзай себя, я прощаю тебя и…
— Довольно! — закричал Ута, бросая полный неприкрытой злобы взгляд на задрожавшего отца Виссария. — Горгиз!
Молодой душевник резким движением заставил настоятеля упасть на колени.
— Кнут! — велел Ута, облизывая губы.
— Я? — спокойно предложил Горгиз.
— Ты. Мзумец ревет, как баба.
Зезва перевел взгляд горящих глаз на чернобородое лицо. «О, Дейла, дай мне сил выжить, и ты еще вспомнишь эту ревущую бабу, старец Рощи Ута! Помоги мне выжить, Дейла, и я скормлю этого чантлаха горным мхецам! Ормаз Всемогущий, помоги! Что вам ст
Горгиз размахнулся. Удар, и отец Андриа с коротким криком упал ничком в снег. Новый удар, стон. И еще удар. И еще. Молчит толпа.
Ута подскочил к Андриа, заорал в бешенстве:
— Ты обратишься, гызмаал, обратишься!! Боль убивает человеческое, боль порождает зверя, боль — есть очищение от скверны!
Отец Андриа с трудом облокотился о локоть. С еще большим трудом сел. Затем, под легкий гул удивления поднялся и снова, покачиваясь, обратил изуродованное лицо к своим палачам. Наконец, заговорил. Тихо, но, казалось, слова слепого монаха разносятся по всей деревне Кеманы, долетают до леса и гулким эхом мечутся под монастырскими стенами. Запричитала вдруг женщина, но тут же умолкла.
— Все эти… годы, — голос старика чуть дрогнул, но тут же окреп, обрел силу, — живя со зверем внутри, я… мучительно пытался победить это чудовище, остаться человеком! А вы… вы тоже мучительно стараетесь… низвести самих себя до уровня жестокого и бездушного скота… мечтаете, что когда-нибудь состоится торжество скотства и животной ненависти. Вот почему я — человек, а вы — звери. Я — зрячий, а вы слепы, слепы… Да не сомкнутся глаза грешника!!
И отец Андриа, настоятель Кеманского монастыря воздел окровавленные руки к пасмурному небу. Стих даже ветер, лишь снежинки крутились вокруг замершей фигуры слепого. Вздрогнув, Андриа обратил к безмолвной, подавленной толпе изуродованное лицо. Снова запричитала женщина, затем другая, и вскоре причитания заполнили морозный воздух перед стенами монастыря. Мужчины смущенно переглядывались, переступали с ноги на ногу, зачем-то оглядывались, где видели такие же мрачные, озадаченные лица.
— Будьте же людьми, дети мои…