— Ваше преподобие! — выкрикнул Горгиз, косясь на застывшего, словно статуя Гулверда. — Где же твое спасение? Где вызволение? Не его ли ты обещал мне, когда я извивался в кандалах на Ложе Смерти? Что я получил взамен смирению? Разве исчезла боль? Разве пропала жажда крови?
— Но она пропала у меня, сын мой, — покачал головой отец Андриа. Ветер развевал волосы старца. Рубцы набухли кровью, рот слегка приоткрылся.
— Ты?! — засмеялся Горгиз, и этот смех перешел в стон. — Ничего не изменилось, никакой свободы и избавления я не получил! Лишь страдания на Ложе, да глупые песни твоих монахов…
— Отсутствие свободы заставило тебя убивать невинных в Кеманах? — тихо спросил Андриа. — Боль заставила тебя переметнуться, поверить злому слову тех, кто… — настоятель умолк, провел ладонью по лбу. — Сынок, сынок…
— Я — сын Народа Души! — прорычал Горгиз, сжимая рукоять ножа.
— Я тоже, — возразил Андриа. — Но я не убиваю. Я не зверь!
— Но ты же хочешь! — выкрикнул Горгиз. — Признайся же, хочешь! Вкус свежей крови и мягкой плоти, что может быть лучше, что?! Зверю — звериное!!
Отец Андриа молчал.
— Боль… — засмеялся Горгиз, сжимая левую руку в кулак. — Она — как изволение, как очищение для меня. Сколько времени я верил тебе, святой отец, верил, что глупыми молитвами можно излечиться, убить зверя… Нет!!
— Но я… — поднял голову Андриа, однако Горгиз прервал его:
— Не знаю, что ты сделал и как, но не для меня песнопения и мучения в кандалах на Ложе из холодного камня!
— Сынок… — голос Андриа был полон сострадания.
— Не смей жалеть меня! — взвыл юный душевник. Губы Горгиза кривились, он перекидывал топор из одной руки в другую, не сводя глаз с неподвижной фигуры настоятеля. Брат Кондрат увидел, как напрягся Гулверд, но Андриа поднял руку. Лицо слепца повернулось в сторону дрожащего от ярости Горгиза.
Брат Кондрат вздрогнул, напрягся. Гулверд закончил возиться с его коленом и коротко свистнул. К изумлению Кондрата, из зарослей появился черный конь с неостриженной гривой. А за ним трусил Толстик! Рыжий жеребец косился на Горгиза, но вел себя спокойно. Отец Гулверд похлопал его по холке, подвел лошадей к Кондрату.
— Эти люди уйдут, и ты не станешь мешать, — раздался голос отца Андриа.
— Нет! — взвыл Горгиз.
— Да, мой заблудший сын. Твоих сил не хватит причинить им вред, пока я стою на двух ногах.
Заволновались лошади. Толстик ударил копытом, взметнулся снег. До слуха отца Кондрата донесся шум. Гулверд схватил уздечку своего коня.
— Рощевики приближаются. Хотя они и поджидали нас в другом месте, времени у нас нет, нужно бежать! Брат мой, сможешь ли ты держаться в седле?
Кондрат кивнул. В голове по-прежнему мутилось, его подташнивало.
Гулверд вдруг вскочил на жеребца, ударил пятками и быстро скрылся за деревьями. Не успел пораженный отец Кондрат прийти в себя, как монах вернулся. А когда осела снежная пыль, Кондрат радостно вскрикнул: Аинэ, без сознания, лежала на руках мрачного, как ночь, монаха.
— А малыш? — закричал Кондрат. — Где…
— Я нашел только девушку, — покачал головой Гулверд.
Горгиз, не двигаясь, исподлобья глядя на мзумцев. Брат Кондрат сглотнул. Он заметил, как лицо молодого душевника меняется. Бурые жесткие волосы то вырастали на дергающихся щеках, то исчезали вновь, руки дергались, а на вздрагивающих пальцах выходят и прячутся желтоватые когти.
— Ваше преподобие, — Гулверд почтительно взглянул на отца Андриа, — садитесь со мной…
— Я остаюсь в Кеманах.
Гулверд в изумлении взмахнул руками.
— Но ваше высокопреподобие…
— Я всё сказал, — тихо проговорил Андриа. — Место мое — рядом с братьями и сестрами. Я поставлен настоятелем монастыря Кеманы и никуда не уеду! Поспешите, дети мои, погоня близка.
Отец Гулверд бросился перед слепцом на колени. Рука настоятеля опустилась на голову монаха.