Но, к сожалению, это слишком редкое явление. Поэтому я сбавляю свое требование и говорю: пусть бы вы начали этюд, руководствуясь лишь внешними мизансценами, но они напоминали бы вам о пережитых чувствованиях, вы отдались бы этим эмоциональным воспоминаниям и провели этюд под их эгидой. В этом случае я сказал бы, что у вас не исключительная, не сверхъестественная, но все же хорошая эмоциональная память.
Я готов еще сбавить свои требования и допустить, что вы начали играть этюд внешне, формально, что знакомые мизансцены и физические действия не оживили связанных с ними чувствований, что у вас не явилось даже потребности оценить создавшиеся предлагаемые обстоятельства, при которых вам предстояло действовать, как это было в первый раз. В таких случаях можно помочь себе психотехникой, то есть ввести новое «если бы» и предлагаемые обстоятельства, по-новому переоценить их и возбудить дремлющее внимание, воображение, чувство правды, веру, мысли, а через них и чувство.
Если бы вам удалось выполнить все это, то я признал бы у вас наличие эмоциональной памяти.
Но сегодня вы не проявили ни одной из указанных мною возможностей. Сегодня вы, наподобие первого путешественника, с необыкновенной точностью повторили лишь внешние действия, не согрев их внутренними переживаниями. Сегодня вы заботились только о результатах. Вот почему я и говорю: вы не проявили своей эмоциональной памяти.
— Значит, ее у нас нет? — воскликнул я с отчаянием.
— Нет. Вы делаете неверное заключение. Но мы проверим это на следующем уроке, — спокойно ответил Аркадий Николаевич.
…………………19……г.
Сегодняшний урок начался с проверки моей эмоциональной памяти.
— Помните, — говорил Аркадий Николаевич, — вы мне рассказывали в актерском фойе о большом впечатлении, которое произвел на вас Москвин, когда он приезжал в *** на гастроли? Неужели и сейчас вы помните его спектакли настолько отчетливо, что при одной мысли о них вами овладевает то же восторженное состояние, которое вы испытали тогда, пять или шесть лет назад?
— Быть может, оно повторяется теперь не с прежней остротой, но я очень оживляюсь от этих воспоминаний.
— Настолько сильно, что когда вы думаете об этих впечатлениях, ваше сердце бьется ускоренно?
— Пожалуй, если я очень отдамся им.
— А что вы чувствуете душевно или физически, когда вспоминаете о трагической смерти вашего друга, о котором вы мне рассказывали тогда же в фойе?
— Я избегаю этих тяжелых воспоминаний, так как они до сих пор действуют на меня удручающе.
— Вот эта память, которая помогает повторять все знакомые, ранее пережитые вами чувствования, испытанные на гастролях Москвина и при смерти друга, и есть эмоциональная память.
Подобно тому как в зрительной памяти перед вашим внутренним взором воскресает давно забытая вещь, пейзаж или образ человека, так точно в эмоциональной памяти оживают пережитые раньше чувствования. Казалось, что они совсем забыты, но вдруг какой-то намек, мысль, знакомый образ — и снова вас охватывают переживания, иногда такие же сильные, как в первый раз, иногда несколько слабее, иногда сильнее, такие же или в несколько измененном виде.
Раз вы способны бледнеть, краснеть при одном воспоминании об испытанном, раз вы боитесь думать о давно пережитом несчастье, — у вас есть память на чувствования, или эмоциональная память. Но только она недостаточно развита, чтобы самостоятельно бороться с трудностями условий публичного творчества.
Теперь скажите мне, — обратился Торцов к Шустову, — вы любите запах ландышей?
— Люблю, — ответил Паша.
— А вкус горчицы?
— Отдельно — нет, но с говядиной — да.
— А пушистую шерсть кошки или хороший плюш любите гладить?
— Да.
— И вы хорошо помните все эти ощущения?
— Помню.
— А музыку вы любите?
— Тоже люблю.
— У вас есть любимые мелодии?
— Конечно.
— Какие, например?