Следопыт: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Молчат. Не желают сдаваться. Или уже задохлись в дыму?

Я лежал с Джеком в зеленой густой кукурузе, смотрел на сарай. И опять оплошал. Я был уверен, что все уже кончено, и автомат отложил в сторону. Было такое некрасивое дело, было, каюсь. Не сразу я стал таким Смолиным, какого в кинокартине «Над Тиссой» и по телевизору показывают. Не один год прошел, прежде чем пограничного ума-разума набрался. Пожалуйста, не вычеркивайте из моего рассказа это место, когда будете писать книгу. Обещаете? Вот спасибо. Ну! Лежали мы в кукурузе, смотрели на огонь. Джек сделал стойку, насторожился, подал мне знак. Прямо из пожарного пекла, весь в дыму, выползает лохматый и бородатый мужик. Да не кое-как. Ловко, быстро, по-змеиному. Я поднял пистолет, прицелился и выстрелил. Попал. Дернулся нарушитель. Ранен, но не смертельно: послал он мне встречные пули из маузера. Одну, другую, третью. А я ему не отвечаю: перекосило патрон в стволе. Ругаюсь, силюсь ввести оружие в строй, а про то, что автомат рядом со мной лежит, забыл. Виноват, конечно, но достоин и сочувствия. Первый бой принял на границе, с первым нарушителем столкнулся. Через такое проходят все, почти все новички.

Эта моя схватка в деревне Гича была бы первой и последней, если бы не напарник Нестеров. Он доконал автоматной очередью маузериста. Подошли мы к нему, повернули, постояли над ним. Голова косматая, морда опухшая, заросшая до ушей жестким волосом. Не хватает двух передних зубов. На плечах драная, прожженная в нескольких местах телогрейка. На ногах хромовые, с твердыми лакированными голенищами офицерские сапоги немецкого пошива. На левой руке на указательном пальце толстое золотое кольцо.

Клуня сгорела дотла. Мы нашли в золе останки еще четверых. И обгоревшие до ржавчины железные части автоматов и ручного пулемета. Ни фамилии, ни имени, ни места рождения, откуда и куда шли — ничего этого не установили. Безымянные. Без роду и племени.

Да, я забыл сказать, как вел себя Джек в разгар этой операции. Как только взорвалась вражеская граната, он весь ощетинился и стал злобно лаять на сарай. Мы стреляли, а он лаял. Бушует огонь, трещат, падают деревянные балки, а он все лает. До хрипоты налаялся. Присмирел, подобрел, когда обнюхал обугленное железо и кости. Очень был доволен. Всю обратную дорогу искал моего взгляда, прижимался к моей ноге, руку лизал. И я готов был лизать ему лапу. Честное слово. Любил я его и раньше, но в ту боевую ночь я прикипел к нему сердцем. Убедился, что он не подведет ни меня, ни границу. Товарищ! Помощник! Друг! Телохранитель! Сторож! Мои глаза и уши. Мои руки и ноги. Что? Следопыт очеловечивает животное? Да разве Джек животное? Замечательное существо. Только говорить не умел, а все остальное делал как бог.

После случая в деревне Гича Джека стали приглашать на все заставы нашего отряда. Где прорыв — нас туда бросают. И покатилось, завертелось наше с Джеком колесо от Рава-Русской до самых Карпат и Закарпатья. Вдоль всей западной границы. Везде нас знали. Особенно гордился своим крестником начальник службы собак отряда товарищ Николаев. Очень и очень радовался, что «старик» оправдал его надежды. Много мы с Джеком обезвредили нарушителей, но никогда не забывали первых. Хороший был у нас почин.

Здесь я вторгаюсь в рассказ Смолина.

— И все пятеро были записаны на ваш счет?

— Ну! Так почему-то решил начальник отряда. Неправильно. Мы воевали всей заставой. Общие они, нарушители.

— Очень правильно сделал ваш начальник, дорогой Саша. Кто встал на след и распутал его? Кто пробивался к логову диверсантов? Кто указал заставе цель?

Смолин смотрит на меня своими серыми ясными глазами, тихо и лукаво улыбается. Чувствую, он не соглашается со мной, но не возражает ни единым словом. Далеко он отсюда, от наших дней. Вспоминает молодость — и счастлив. Молчит — и наслаждается мыслями.

Я люблю людей, которые умеют силой своего сердца и ума перерабатывать любые самые тяжелые жизненные впечатления в цветы и мед жизни. Смолин принадлежит к этой редчайшей категории. Все, что ни делал он в своей солдатской жизни, он теперь воспринимает как свое славное прошлое.

И правильно. Жизнь есть подвиг.

«Красавица»

— Ну! Что вам еще хочется услышать? Про все наши дела с Джеком нельзя подряд рассказывать — бумаги у вас мало. Да и для Аргона у вас не хватит времени и энергии. Кто такой Аргон? Мой друг. О нем речь впереди. Ну, решайте.

— Давайте отберем главные, так сказать, ваши подвиги с Джеком. Какие операции вы считаете самыми трудными?

— Все трудные. Не было у нас с Джеком ни одной легкой ночи, ни одного свободного дня. В тяжелое время мы с ним жили и воевали. Восстанавливали границу на разоренном и выжженном месте. Под постоянным огнем врага. С фронта и с тыла.

Да, трудное и сложное было то время. Бандеровцами, бульбовцами, ауновцами кишели пограничные горы и леса. Агентуру засылали на нашу территорию недобитые гитлеровцы, окопавшиеся под крылышком своих новоявленных заокеанских друзей. И сами «друзья» перебрасывали к нам пеших, механизированных и летающих лазутчиков. Всякая тварь лезла через наш рубеж, пакостила, как могла. Разрушали мосты, сжигали сельсоветы, правления колхозов, убивали активистов, терроризировали крестьян. В Москве, на Урале, в Сибири, на Украине и во всей стране тишина, мир, а пограничники все еще воевали. Великую победу народа в Отечественной войне отстаивали, закрепляли ее в боях местного значения. Не публиковались о них сводки Совинформбюро. Газеты ничего не писали о солдатских подвигах. Малая была война. Пограничная. Но кровь лилась немалая. Пота солдатского тоже было пролито много. Сапоги Смолина были почти всегда мокрыми, разношенными, каши просили. И обмотки мокрые, и штаны затрепанные. Отчего им быть сухими, когда люди сутками и неделями напролет не вылезали из прикарпатских болот и дебрей лесных? Разъезды, бесконечные разъезды.

Форсированные марши. Беготня. Тревога за тревогой. Галоп аллюром три креста. Автоматная стрельба. Взрывы гранат. Пожары. Смолин с Джеком за послевоенные годы поднимались по тревоге сотни раз, протопали по границе и ее тылам несколько тысяч километров. Отдыхали там, где позволяла обстановка, В сараях. В лесу. У костра, На сеновале. На деревянных нарах. Мылись кое-как, в железной бочке, в прудах и речках, под дождем, Бань тогда еще не было даже на заставах. Все брали с боем. Корм чаще всего был подножный — никакая база снабжения, если у нее и были продукты, не поспевала гоняться за летучими отрядами пограничников.

Не было у них ни теперешнего пограничного высокогорного пайка, ни трех-четырех пар обуви — парадных и рабочих сапог, резиновых скороходов и валенок. Не было непромокаемых плащей, полушубков, особо теплого белья. Не было вертолетов. Не было «газиков» с двумя ведущими осями. Не было вездеходов для переброски людей по бездорожью. Не было теперешних приборов для ночного видения. Не было вдоволь раций, не было локаторов. Не было тракторов для вспашки контрольно-следовой полосы. Не было на границе инженерных сооружений. Не было хитроумной, как в наши дни, электросигнальной системы. У пограничного наряда не было даже электрических фонарей. Жгли лучину и самодельный факел. Да, было время. Сплошь боевое, тревожное, радостное, гордое. Не желал Смолин другой молодости. Все лучшее, что испытал он в жизни, — там было, на послевоенной границе.

Смолин задумался о своем прошлом и опять улыбается.

— Все тревоги хорошо помню, но одну — особенно. Это было уже не в Рава-Русской. Меня с Джеком перевели на другую заставу, на новое направление. У нас на границе обстановка непостоянная. Важное направление, как только пограничники окажутся на высоте и крепко дадут нарушителям по зубам, превращается во второстепенное. Враг беспрерывно ищет удобную для себя лазейку. И на какое-то время он нашел ее на участке заставы старшего лейтенанта Постного. Вы не думайте, что я придумал ему фамилию. Самая настоящая. Постный он только на бумаге. Хороший был офицер. Боевой. Не везло ему долго потому, что на заставе было мало опытных пограничников, а надежного следопыта и вовсе не имелось. Стал я служить на заставе Постного. С границей и с солдатами поладил быстро — всякая граница для меня родной долл. Как-то отправился в ночной наряд. Моим напарником был назначен рядовой Хафизов, молодой татарин, плечистый, подвижный и горячий. Хорошо говорил по-русски, но любил молча делать свои дела.

Вышли мы со двора заставы в хорошую погоду, а пока дошли до границы, нас догнало летнее ненастье. С Карпат подул холодный сырой ветер, принес тяжелые низкие тучи. В полночь разразилась сильная гроза.

Там и сям, впереди и сзади, на сопредельной стороне и у нас гремит гром. Молнии рассекают небо вдоль и поперек. Огненные зигзаги расползаются по всему небесному куполу, как трещины на раздавленном стекле. Льет холодный дождь. По канавам гудят потоки мутной воды. Деревья в лесу черные, поникшие, Травы и хлеба полегли. Телефонные провода висят. Некоторые столбы повалены. Все живое пришиблено непогодой, онемело, оглохло.

А мы с Хафизовым и Джеком живем, бодрствуем.

Для пограничников в любое время — рабочая пора. Мы обязаны хорошо работать и в пургу, и в грозу, и в туман, и в темень. Всегда. Затаились на опушке леса, под густой елкой, и ждем нарушителей. Ни единой сухой нитки на нас нет. На воде лежим, водой укрываемся, воду с губ слизываем, воду головой чувствуем. А что делать? Приказ есть приказ. Джек не жалуется на свою долю. Сидит на задних и, навострив свои прекрасные уши-флажки, вглядывается, вслушивается в грозовую ночь.

Часа в три гром утих, дождь прекратился, тучи вернулись в свое карпатское логово, и мы с Хафизовым и Джеком повеселели.

До рассвета, до того времени, когда нам надо было проверять контрольно-следовую полосу, мы успели немного обсохнуть.

В назначенный старшим лейтенантом Постным час пошли вдоль распаханной полосы. В то время она не была такой широченной, как теперь. Раз в пять меньше. Хороший прыгун, вооруженный шестом, мог свободно ее перескочить.

Перед рассветом темнота бывает особенно густая. Электрических фонарей у нас не было, На двоих один керосиновый светильник — «летучая мышь». При таком бедном освещении можно было легко просмотреть вражьи следы. Пограничник хитер на выдумки. Намотали мы на палку конопляную кудель, смочили керосином, подожгли. Здорово светит. Все хорошо видно. С дымящим и чадящим факелом мы шли по скользкой дозорной тропе и проверяли КСП, Сгорит один факел, делаем другой.