Кафе «Ностальгия»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мы неделю не разговаривали; наконец возобновили наши отношения, как обычные соседи, уважающие чужие права и строго блюдущие свои интересы. Через месяц он пригласил меня на вечеринку, я согласилась, она прошла как обычно, мы потанцевали, попили, поели, повеселились, а вернувшись, попрощались на пороге наших квартир, и больше ничего. Ни тебе заходи, подожди, я сейчас приготовлю что-нибудь попить, включи-ка телевизор, может, там что-то интересное идет, передача о Серже Генсбуре[226] или мистический триллер, не уходи, мне не нравится одной смотреть на эти потоки крови, останься со мной, обними меня, ой, залезай-ка ко мне в постельку. Не касайся моей груди, не лезь ко мне, убери-ка свою штучку, гадкий мальчишка, я ведь тоже не из камня, мы же как брат и сестра, зачем нам рушить дружбу… И в самом деле, пусть исчезнет эта муза, не берегущая наши отношения.

Шарлин не могла поверить случившемуся; предложила помочь нам, причем на выбор, либо она попытается снова свести нас, устроив у себя ужин, либо, наоборот, исчезнет с горизонта, и мы сами, без посредников, наладим отношения. Она не могла видеть мои страдания. Я выбрала второе: раз уж случайность сказала первое слово, то пускай случайность завершит эту историю, прикрыв ее золотой брошью, или кровью, словом, какой-нибудь глупостью. Моя подруга не переставала причитать, святые небеса, сколько мужиков кругом, и угораздило же ему оказаться сыном того самого типа, нет, я же тебе говорила, что этот район заколдован. Не хочешь ли почитать Пруста, вдруг это немного тебя отвлечет? И мне пришлось объяснить ей, что я читаю Пруста не для того, чтобы забыться или развлечься, а скорее как раз наоборот, чтобы напомнить себе и еще раз обдумать свое отношение к жизни.

Самуэль позвонил в дверь; я разговаривала с Шарлин по телефону. Я попрощалась с ней, извинившись за то, что вынуждена прервать разговор, видимо, это из «Хронопоста»,[227] жду посылку из Нью-Джерси, ящик здоровенных бананов, которые Лусио грозился в одном из своих последних телефонных посланий переслать мне. Он посоветовал мне пожарить чичарритос – тоненькие ломтики незрелого банана, а если бананы созреют по дороге, то поджарить их целиком и ни в коем случае не запихивать в мусорное ведро, а если они совсем сгниют, то, по крайней мере, пару раз я могла бы использовать их как-нибудь иначе, например, «пихать» в другое, более нежное, место. Увидишь, какие они наивкуснейшие, уверил меня Лусио, и, отправляя их мне, он прекрасно знал: в Париже эти экзотические продукты ни в какое сравнение не идут с теми, как я весьма неутешительно их называю, дохлыми бананчиками, что продают здесь, и ценятся на вес золота, как и прочие продукты, которые упоминались раньше. Вспомни обо мне, когда будешь их есть или выбрасывать… Пока, дорогая Шарлин, разумеется, если это принесли их, то я приглашу тебя на жареные бананы или на марикиту,[228] ты просто пальчики оближешь. Чао. До встречи.

Но это был не служащий «Хронопоста» или «Федераль Экспресс»,[229] а Самуэль. Он принес дышащую паром кастрюлю, с которой побежал на кухню, чтобы поставить на подставку, от кастрюли исходил запах маиса, мое обоняние, конечно же, меня не обманывало, в кастрюльке был ни много ни мало – тамаль.[230] Уже давно мы не завтракали и не ужинали вместе; Самуэль накрыл на стол, расставил тарелки, и мы устроили потрясающий банкет из моих самых излюбленных блюд. На десерт съели землянику со сливками, а закончили все черным кофе. Во время ужина говорил по большей части Самуэль, но все о каких-то мелочах: то он собрался в клуб «Ла-Куполь» посмотреть на Компэя Сегундо,[231] то познакомился с недавно приехавшим кубинцем, который рассказал о последних зверствах правительства, то об отключениях электричества, то о гонениях «палестинцев» (имелись в виду жители провинции Орьенте), то о воровстве костылей и вытаскивании металлических пластин из мертвецов, чтобы оперировать и латать живым сломанные бедра, копчики, лодыжки, то о недовольстве, тревогах, словом, та же сказка про белого бычка.

– Map, я говорил с Миной, я звонил ей вчера. Она подтвердила, что это ты писала письма, но не смогла убедить меня в том, что больше ничего не было. Она прямо-таки дар речи потеряла, когда услышала, что ты все мне рассказала… Кажется, Монги освободят…

– Я думала, что ты уже все позабыл. Думала, что кто старое помянет, тому глаз вон, ведь… Мне не нравится, что ты проверяешь все у Мины, не понимаю, зачем тебе это. Ты прекрасно знаешь: я ей не доверяю.

Я налила ему еще кофе, но он отказался.

– И еще, мне нужна твоя помощь. Я не нашел визитку Боба Салливана. Ты не могла бы дать мне его координаты? Мне нужно, чтобы он мне немного помог, утром я улетаю в Нью-Йорк. Я добрался-таки до этого типа в консульстве и получил наконец визу.

– А как же там?… – у меня сдавило горло.

– Это не важно; разберемся на месте.

– Нет, я хочу спросить, надолго ли ты уезжаешь? Насовсем?

– Не знаю, но думаю, что да.

– Не приходи прощаться. Ненавижу прощания – ну, вот опять мне пришлось повторить эту фразу! – попыталась рассмеяться я.

Я немедленно села за стол и написала для Самуэля рекомендательное письмо мистеру Салливану. Я знала, что это будет действенней, чем телефонный звонок.

Два дня я безвылазно просидела дома. К вечеру третьего дня я должна была во что бы то ни стало, несмотря на плохое самочувствие, идти на телевидение: у меня начиналась первая рабочая смена по новой профессии визажиста. Открыв дверь квартиры, я наступила на пухлый конверт; внутри находился кинематографический дневник с небольшой прощальной запиской от моего друга, от моей платонической любви от того, кто значил для меня так много. Нет не так, от моего любовника, который не был им моего сна, обратившегося в пепел по вине давнего кошмара. Самуэль оставил тетрадь вместо себя. Он уехал, лишив меня не только зрения – все пять чувств покинули меня, с Самуэлем улетучилось и то беззаботное веселье, которое овладевало мной, когда я была рядом с ним. Хотя мне никогда, как я говорила, не нравилось быть веселой, но Самуэль легко вводил меня в неповторимое состояние. С ним я поняла, что ирония могла бы вернуть нам осколки того счастья, которое я похоронила в отрочестве на Том Острове. Меня охватило отчаяние, ужасная убежденность, что перебравшийся на континент островитянин никогда не сможет обрести спокойствия, никогда его надежда не перестанет быть такой шаткой и зависеть от случайностей.

Первый политик, которого мне пришлось гримировать, носил очки, причем носил не снимая, убери их, он сам на себя не будет похож, и самым плохим были две лиловые вмятины от оправы на переносице; как я ни массировала кожу, мне не удалось их убрать. Молодым он был очень даже соблазнительным, подумала я, хотя и сейчас при желании может выглядеть шикарно. Верхняя губа под усами обильно потела, линия зубов была совершенна, хотя уже и с первыми признаками износа. Морщины заметны не сильно. Волосы густые, вьющиеся, седые. Я замазала следы от оправы непомерным количеством крема-основы, потом прошлась по всему лицу губкой с матовым тоном. Он не моргал, не закрывал глаза, смотрел прямо на меня, внимательно следя за каждым движением моих рук, что меня сильно смущало: я не могла сосредоточиться, и когда подкрашивала ему брови и подводила глаза, моя рука немного дрожала. Он стал противиться тому, чтобы я подкрасила ему губы, однако я настояла: губы у него были бледными от природы, а тут еще пудра совсем сравняла их с общим тоном лица, и казалось, что рот у него вообще отсутствует. Я внятно ему это объяснила, и он согласился. У меня создалось впечатление, что это был порядочный человек, мне так кажется всякий раз, когда я вижу человека, которого мало волнует то, как он будет выглядеть перед телекамерой. Он спросил меня, как мне здесь, в этой стране, не унижают ли меня, ведь я иностранка; он интересовался Тем Островом, и куда более основательно, чем обычные туристы – о солнце там, о море, табаке или пальмах, – наоборот, он расспрашивал о том, что скрыто от глаз: о будущем нашего общества, о детях, о стариках, о зарплатах, о здравоохранении и образовании, о безработице. Должна сказать, что отвечала я с не меньшим усердием, чем гримировала его. И не только потому, что это была моя проба пера на поприще визажиста, но и потому, что мой клиент внушал мне доверие. Посмотрим, насколько его хватит, потому что такие, как правило, ломаются, едва только добираются до власти, подумала я иронично. Но так или иначе, в тот вечер я вернулась домой с надеждой, что все повернется к лучшему. На следующее утро я отправила по почте Шарлин кинематографический дневник; в конверт вложила записку: «Пусть побудет у тебя, и никогда не отдавай его мне, даже если я буду умолять тебя на коленях. Неплохая идея: продать его на Блошином рынке, как что-нибудь старинное».

До сегодняшнего дня я не перечитывала его. Уже пять утра, а я так и не сомкнула глаз, простыни вымокли от пота. Я слышу, как поднимается Шарлин, она встает рано. Входит в комнату, – я притворяюсь, что сплю. Кладет мне руку на лоб. Марсела, у тебя температура, проснись. Она трясет меня за плечо, я делаю вид, что как будто бы только что проснулась. Шарлин уходит, забрав тетрадь, возвращается с градусником. Я не привыкла к тому, чтобы мне совали эту штуку в задницу. И под мышку тоже, я устала говорить ей это; и все же я уступаю: беру градусник в рот. Хоть бы продезинфицировала его, сколько ты им не пользовалась, упрекаю я ее. Она ласково называет меня дурочкой, поросенком, грубиянкой, неучем – сколько еще таких же нежных словечек припасено у нее для меня. Ля-ля-ля, у тебя сорок. Она быстро одевается, чтобы сбегать за лекарствами в аптеку на Севастопольском бульваре. Не уходи, я мигом вернусь, раскройся, это не хорошо, что ты лежишь под ватным одеялом, впрочем, окна открывать не надо, от сквозняка тебе может стать еще хуже, в ее голосе слышна тревога. Едва за ней закрывается дверь, я встаю, одеваюсь и удираю. Мне совершенно не хочется, чтобы меня жалели, чтобы кто-то заботился обо мне. Я уже взрослая и сама могу выбирать, что мне делать и куда идти, мне нравится, что у меня жар, что миндалины мои опухли и полны гноя. Самое лучшее, что со мной может случиться, это воспаление легких со смертельным исходом. Быть может, так я добьюсь, что ко мне на похороны приедет Самуэль. И что мне с того? Чтобы добиться его возвращения, то есть я хотела сказать, собственной смерти, совершенно не обязательно ждать какой-либо болезни, можно просто покончить с собой. Я ничего ценного не потеряю, разве что жизнь. Но рано или поздно я ее все равно потеряю, когда-нибудь мое ничем не выдающееся существование прекратится. Покончив с собой, я бы опередила события и избавила бы себя от ненужных формальностей. Я пулей слетаю вниз по лестнице, спотыкаюсь о ковер и почти лечу в пропасть, но вместо того, чтобы отдаться во власть бездны, цепляюсь за перила в страхе, что сломаю себе ребра или переломаю ноги. Но разве пару секунд назад я не желала себе смерти? Зачем я спасаю себя? Представить только, что будет, и меня уже тошнит и кружится голова. Трусиха, кто так думает, тот вряд ли решится сделать больно даже пальцу на ноге, не хватит смелости, чтобы треснуть по нему молотком. Однажды я уже играла в русскую рулетку, Самуэль, и ты там был, но вряд ли ты это помнишь. Так помнишь ты это или нет? Лучше мне броситься в Сену. Черт возьми, имея такое прекрасное Карибское море, хотеть броситься в эту вонючую и грязную реку. Если бы в этот час были открыты турагентства, я купила бы билет на самолет только за тем, чтобы покончить с жизнью на родном пляже. Черт, я даже не могу достойно покончить с собой, покончить именно в том месте, которое я для этого выбрала, которое принадлежит мне, потому что я там родилась! Хотя я не думаю, что есть что-то героическое в том, чтобы тобой пообедала акула. Правда, я ничего не увижу и не буду ничего знать, полагаю, это дело всего лишь нескольких мгновений. Что случится с моими глазами? Да их заглотит, словно пару маслин, акула. Учти, Марсела, ты ничего и никогда больше не увидишь. Все потонет во мраке, в полнейшем мраке. А может, и нет, и там будет много света. Так много, что мне придется закрыть глаза, и потому я не смогу ничего увидеть. Но глаз уже не будет, как и ничего другого. Да ни за что в жизни я не откажусь от способности видеть! Я даже не могу отказать себе в чтении газет, хотя в них и пишут только о грязных сторонах рода человеческого. Рассвет, почувствуй его аромат, ты жива, слизни языком каплю пота, ты жива, ущипни себя за живот, за соски, ты жива, слушай песню колибри. Колибри? Нет, это невозможно, здесь не водятся такие птицы. А почему нет? Вполне вероятно, что они прилетели сюда с Того Острова, исключительно для того, чтобы навестить тебя, они поют о твоей далекой стране. Посмотри в их сияющие глазки. О, так и есть, это мои колибри! Вот в конце улицы появляется солнце, то самое, что шесть часов спустя согреет и мою землю. О, взгляд, удивительная гармония! Я жива.

Глава шестая

В сторону моего единственного желания

Как только Самуэль исчез, словно Альбертина у Пруста, я взяла свой старенький «кэнон» и, чтобы заполнить безделье, решила поснимать город. Сказала Шарлин, что возвращаюсь к фотографии, правда, исключительно частным образом. Шарлин была этому так рада, что не смогла удержаться, чтобы не сообщить по Интернету о моем решении мистеру Салливану. Тот послал факс, напоминая мне, что двери его агентства всегда для меня открыты, добавил, что помогает моему другу Самуэлю, весьма одаренному молодому человеку, и уже ввел его в рекламный бизнес. Я ответила ему нежным письмом, полным благодарности, в котором, однако, дала понять, что не чувствую еще в себе сил вернуться к репортерской жизни, что пусть он, пожалуйста, даст мне побольше времени, чтобы прийти в себя и подумать о своем будущем.

Бродя по Парижу, я зашла в одно маленькое турагентство, – меня привлекло заманчивое предложение скататься на Тенерифе; не долго думая, я купила билет туда и обратно. Это просто здорово: повидаться с Эммой и Рэнди. Я сообщила им, что прилечу в конце недели, они обрадовались вдвойне – именно в эту субботу у них начинался отпуск. Я бросила в чемодан «Музыку хамелеонов» Трумэна Капоте[232] – не могу отказать себе в огромном удовольствии заново перечитать тот рассказ о похоронах, в котором он разговаривает с Мэрилин, – добавила еще купальник и пару летних шмоток – немного вещей на недолгое время: всего четыре дня. Моя новая работа визажиста на телевидении не позволяла мне долго отдыхать.

В аэропорту Сур-де-Тенерифе меня встретила жара субтропического острова, терпкая духота сухого воздуха совсем рядом с гостеприимным океаном, ясность гор, проступающих сквозь пасмурную утреннюю пелену, горячие приветствия и обычные возгласы: «ой, любовь моя», «как дела, радость моя?», «мы здесь, любовь моя», «успокойся, солнышко», «пока, душенька»; на какое-то мгновение мне показалось, что я нахожусь на улице Энрамада в Сантьяго-де-Куба. Я выбралась из аэропорта, волоча за собой чемодан на колесиках. А вдруг эти сумасшедшие не пришли меня встречать, подумала я, разглядывая место, так похожее на то, к которому я постоянно возвращаюсь в своей ностальгии. Еще один остров. Я нервничала, прошло тринадцать лет, как мы виделись в последний раз. Сильно ли они изменились? Возле маленького здания аэропорта хлопнула дверца красного автомобиля, не помню, какой марки – я никогда не разбиралась в автомобилях, – возле машины стояла Эмма, одетая в шорты бежевого цвета, белую блузку с кружевным воротом, льняной бежевый пиджак наброшен на плечи, глаза скрыты под очками с роговой оправой. Эмма прижимала к груди книгу Дульсе Марии Лойнас[233] «Лето на Тенерифе». Рэнди выскочил из машины с другой стороны, на его лице – неизменная со времен наших детских похождений улыбка: растянутые губы, ямочки на щеках, кончик языка зажат зубами. На нем белый пуловер с плотно прилегающим воротом, обтягивающие джинсы, сандалии из толстых кожаных полос. Сердце мое чуть не выпрыгнуло из груди. Мы обнялись, Эмма быстро отстранилась, ей всегда была чужда излишняя чувствительность. Нечего, нечего устраивать спектакль, на нас же смотрят, мы же цивилизованные люди. Ну как, по тебе там еще не плачет европейская премия? Рэнди был более пылок, он поднял меня, дважды обернулся кругом оси и потом поставил на место, так, словно вставил подсолнух в муранскую вазу.[234] Кто бы мог подумать, что мы снова встретимся? Понимаете? Нужно только верить, и все сбудется. Тот, в ком нет упорства, не побеждает. Знаешь, Map, сказала Эмма, ни за что не угадаешь, кто работает в здешнем ресторане «Монастырь» в Дель-Норте. А ведь ни много ни мало это Лули; вряд ли нам удастся повидать ее, потому что она уезжает в отпуск в Афины, она просто вся из себя вышла, когда я предупредила ее о твоем приезде, нам нужно позвонить ей скорее, по крайней мере, мы успеем хотя бы поздороваться с ней. Она не знала точно, когда едет, потому что билеты покупал ее ухажер, но вполне возможно, билеты будут на завтрашний рейс. А отсюда туда час езды, час езды между Севером и Югом. Опять эта вечная борьба между полюсами, подумала я. Ты в курсе об Андро? Я полгода назад ездила в Майами, постой, я тебе рассказывала, все было прекрасно, там я познакомилась с Лусио, меня встретили как королеву. Приятный парень этот Лусио, мне он очень понравился. И мне, Эмма, и мне. Не знаю, провела ли Эммита психологическую подготовку по поводу той стаи котов, которых мы усыновили, надеюсь, они не доставят тебе много беспокойства, предупредил Рэнди. Эмма, и когда это тебе стали нравиться кошки? Сегодня мне из-за них попало. Она тратит кучу денег на лучшую еду: печенка, лосось, почки; если бы какому-нибудь коту из Луйяно довелось столкнуться с меню, которое выдает «Чанго»,[235] то его кондрашка бы хватила от удовольствия. Да что кот! Если любому человеческому существу из Луйяно попадется одна из этих банок, то он выскребет ее до дна, да еще упаковку покусает. Там чем дальше, тем хуже. Мне рассказывали, что так и отключают свет в этом долбанутом Альмендаресе. Представь себе, я говорила как-то с Данией, ее бабушка как раз только что умерла у себя дома, она позвонила в больницу «Каликсто Гарсиа»,[236] чтобы прислали судебного врача. А врач, выслушав ее по телефону (секретарей уже не существует), сказал, что, мол, милочка, у меня нет свободных машин, возьми такси и сама привези сюда труп. Даниа взмолилась, где она найдет такси в такое время, к тому же в городе вырубили свет, и где у них, у родственников, доллары, чтобы оплатить транспорт. Ладно, солнышко, посади ее на велосипед, а если нет велосипеда, то топай сюда с удостоверением личности покойной, и это все, что я могу для тебя сделать, и он повесил трубку. Даниа отнесла документ в больницу, врач бросил взгляд на фото и подписал медицинский акт, в котором зафиксировано, что старушки больше нет среди живых. Вернувшись домой, Даниа два часа набирала номер похоронной конторы, пытаясь дозвониться. Все время попадала в Министерство иностранных дел. Наконец сонный голос подтвердил, что она попала туда, куда нужно: «Что за ерунда, и чего это народу приспичило помирать именно сегодня; каждый раз, когда я заступаю на смену, народ мрет просто пачками! Послушай, у нас нет освещения, цветов, венков тоже нет, мы их заказываем в Мачадато, и ничего еще не привезли, к тому же нет свободной машины», Даниа попросила у соседки велосипед, потому что бабушка уже стала попахивать, сняла в ванной неоновую лампу, привязала ее вместе с телом к решетке, села на велосипед, и так она давила на педали на свой страх и риск до самого Серро, боясь, что ее поймает полиция и обвинит в торговле мертвецами и скобяными изделиями. Так как бабушку в подвал спустить не могли, ведь лифты не работали, и все остальные помещения были непригодны из-за дождей, а ремонт там давно не делался, старушку положили на прилавок кафетерия и размалевали так, как она и при жизни-то никогда не выглядела – сущий попугай с острова Пинос. Когда бабушку переложили в гроб, Даниа обратила внимание на то, что нижняя часть гроба сделана из неполированного и нелакированного дерева, а верхняя, выкрашенная черным, имела квадратное отверстие – без стекла – на уровне лица умершего человека. А как же стекло? Вот оно, я принес его, это единственное стекло, которое есть, поэтому мы называем его блуждающим. Сейчас ты подпишешь мне бумагу в подтверждение того что я положил стекло тебе. Не тебе, а ей. Прежде чем уйти, принесешь бумагу со второй подписью в доказательство того, что ты его вернула. Выходит, что когда бабушку будут закапывать, то земля будет падать прямо на нее. Точно, доченька, но это уже не мое дело. Как только труп вынесут отсюда, это уже не моя ответственность, а могильщика. И торопись, через полчаса привезут следующего. Но покойники лежат так не меньше шести часов, вздохнула Даниа. Это раньше так было, солнышко, а сейчас тридцать минут, и все дела.

И ты тратишь деньги, чтобы выслушивать эти жуткие истории? – спросила я, обливаясь потом, который не успевал испаряться. Почему бы и нет, она считает, что она миллионер, ответил Рэнди. Послушай, Map, Даниа моя подруга, и я не могла ее не выслушать. Эмма, думаю, будет лучше, если мы не станем говорить о Том Острове, по крайней мере, эти четыре дня, я хочу обладать Другим Островом. Послушай, не строй иллюзий, здесь море пахнет по-другому, кроме того, оно чертовски холодное, и песок не такой белый, как на Варадеро. Но это пляж, разве не так? Она согласилась, спокойно глядя на меня в зеркало заднего вида. И этого мне достаточно, я не собираюсь всю жизнь искать невозможное. Это действительно так. Ты права, к чему постоянно возвращаться к одному и тому же.

Дом Эммы в Лас-Америкас – кондоминиум, с бассейнами для взрослых и детей. Рэнди живет в Кондадос-дель-Мар, однако каждый день он привозил нам свежий хлеб и ходил с нами купаться или же просто побродить по побережью. Мы вставали рано, кормили кошачью братию, потом шли купаться. Нет ничего лучше, чем нырнуть в морскую воду, задержать дыхание и коснуться животом дна, водорослей, камней, рыб. Мое тело радовалось, несмотря на то, что в свои почти сорок лет оно ведет себя не так безупречно, как в двадцать: я плыла под водой, а мои легкие чуть не разрывались на части, судорога сковывала пальцы. И все же за тот ничтожно малый отрезок времени, который отмеряло мое дыхание, я успевала услышать океан; развалившись на песке, я слизывала соль с плеча кончиком языка – как же чудесно выглядит моя загорелая кожа! Я наслаждалась каждой клеточкой своего тела. Около двух мы обедали где-нибудь, чаще всего предпочитая ресторан «Мирамар» в Лос-Кристианосе, принадлежащий одной англичанке, с которой мы подружились. Представляешь, Ким, шутили мы с ней, что было бы, если бы англичане остались в Гаване? «Битлз» стали бы гаванцами. Час мамеев![237] После обеда мы бегали по холмам, вспоминая школьные выездные лагеря. Вечером мать Эммы и Рэнди ждала нас на ужин по-кубински: салаты из авокадо, помидоров, огурцов, латука, и немного лука, чтобы слезу прошибало. Авокадо совсем как те, на Том Острове, говорила эта ласковая женщина. Отец в вестибюле смотрел по телевизору футбольный матч между «Барсой»[238] и мадридским «Реалом»; мне вдруг пришло в голову, что на стене, словно ностальгические трофеи, висят удочки, которыми отец Эммы ловил иглу-рыбу в Кохимаре[239] на турнирах имени Хемингуэя, где он не раз становился победителем. Я не смогла сдержать слезу. В гостиной скучала бабушка, созерцая по другому телевизору программу в стиле варьете, слишком современную для ее возраста, как сказала она сама.

– И как ты там? – спросила Эмма однажды; мы валялись на пляже и наблюдали за плывущим кораблем.

– Я совсем одна, Эмма. В Париже все идет по-другому. Кроме того, похоже, я влюбилась в того, в кого не должна была влюбляться.

– Так всегда случается. А я уже засунула свою саблю в ножны и посвятила себя котам. Кто он, если не секрет?

– Его зовут Самуэль, он кубинец, сын одного типа, которого убили по моей вине, он тогда был еще ребенком.

– Черт! Вот это да! И стоило ради этого ехать черт знает куда. Как это его убили по твоей вине?

И я все рассказала. Эмма прямо остолбенела. Она вспомнила, что однажды ей что-то подобное говорила Минерва, но она не поверила, решив, что это ее очередная выдумка. Столько лет прошло, а предательство Минервы мне все еще аукалось. Потом я сказала себе, что мне плевать на эту привычку Мины запутывать всех на свете своими сплетнями, и пусть она говорит что угодно, пусть строит свои козни, мне все равно, верить ей или не верить, прощать или не прощать.

– Она сказала, что ты спала с тем типом, а сейчас я понимаю, что это не так… Да если бы и так, что тут такого? Это случается испокон веков. Я видела один фильм с похожим сюжетом, «Наследники» называется. Там женщина спит с отцом и с сыновьями, и все довольны. От всего есть лекарство, кроме смерти. – Она старательно вычищала ракушки. – Это для тебя, чтобы ощущала, что мы где-то рядом.

[226] Серж Генсбур (наст, имя Люсьен Гинзбург, 1928–1991) – французский бард, актер и кинематографист.

[227] «Хронопост» – почтовая служба.

[228] Марикита – кубинское блюдо, мед или сироп со свежим сыром.

[229] «Федераль Экспресс» – мировая курьерская служба.

[230] Тамаль – пирог из кукурузной муки с мясом и специями.

[231] Компэй Сегундо – кубинский гитарист, один из пропагандистов музыки сальса во Франции.

[232] Трумэн Капоте (1924–1984) – американский писатель, автор сборника новелл и эссе «Музыка хамелеонов».

[233] Дульсе Мария Лойнас (р. 1903) – кубинская поэтесса, в 1958 г. вышла ее книга заметок о путешествиях «Лето на Тенерифе».

[234] Итальянский город Мурано издревле славится производством изделий из стекла.

[235] «Чанго» – название фирмы, производящей кошачий корм, а также имя одного из наиболее популярных богов в пантеоне лукуми (йоруба) на Кубе, бог огня, грома, войны и барабанов.

[236] Каликсто Гарсиа (1839–1898) – один из руководителей борьбы кубинского народа за независимость.

[237] Мамеи – прозвище, данное гаванцами английским солдатам, захватившим Гавану в XVIII в. Час мамеев – девять часов вечера, когда закрывались городские ворота и выходили на патрулирование улиц мамеи.

[238] «Барса» – сокращенное название каталонского футбольного клуба «Барселона».

[239] Кохимар – река и место на восточной окраине Гаваны.