Избранное: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Поскольку господин Глачке или не знал, что на это ответить, или сознательно не отвечал, чтобы не перебивать д'Артеза, который наконец разговорился, тот поднялся со своего стула, на что указывали шумы, записанные на пленку, и продолжал стоя:

…Разумеется, всегда пытаешься оправдать себя какими-либо объяснениями. Д'Артез, к примеру, возможно, и послал весточку, но она в пути затерялась. Возможно, он звал на помощь, но зов его до меня не дошел. Сколько войн было с тех пор, сколько окопов, линий Мажино, не говоря уже о несметном множестве мертвецов. В таких условиях письму ничего не стоило затеряться, даже секретные послания иной раз в клочья разлетаются от снарядов. Вот и выходит, что ждешь напрасно. С другой стороны, д'Артез мог решить: в настоящее время мои люди, по всей видимости, не желают поддерживать со мной связь. Что ж, обойдемся своими силами. Это на него похоже. Так называемая современная история вносит беспорядок не только в официальные документы, но создает неразбериху и в личных отношениях. Тем не менее мы ждем вестей, ибо в одном, господин обер-регирунгсрат, вы можете быть уверены, передайте это вашим французским коллегам: человек, подобный д'Артезу, ни в коем случае не станет доживать свой век в объятиях пусть даже самой обольстительной светской львицы. В этом его друзья по всему свету голову дадут на отсечение, я не боюсь вновь прибегнуть к старомодному выражению. Подобное времяпрепровождение не в нашем духе, нам этого слишком мало, все равно, бранят нас за то или нет. Да, и еще замечу: мы были твердо уверены, что д'Артез в последнюю войну объявится в Сопротивлении. Вам лучше, чем мне, известны документы по этому вопросу, я в те годы находился в заключении. Считал ли д'Артез немецкую оккупацию не заслуживающей внимания или полагал, что активно выступать преждевременно, сказать трудно. Мы, его друзья, можем лишь с уважением отнестись к его молчанию и признать его бездействие обязательным также и для нас. Повторяю, мой вам совет: осведомитесь у маленькой герцогини. Она наверняка кое-что сообщит вам о финале этой любовной связи. Разумеется, кое в чем и приврет для поддержания престижа, но опытный криминалист сумеет даже из ложных показаний сделать определенные выводы. Вот вы вдруг приносите мне известие о каком-то человеке, непозволительным образом присвоившем себе имя д'Артеза и убитом на улице — прошу прощения, я запамятовал ее название — кирпичом. Это первое известие, связанное с именем д'Артеза, со времен упомянутой любовной связи. Оно меня озадачивает. Не фальшивое удостоверение, не связи с проститутками и наркоманами — это, может статься, представляет интерес для полиции, но на нашего брата сколько-нибудь сильного впечатления не производит. Но кирпич! Подумайте только! О пошлый век! В самом деле, предположим, подлинный д'Артез самолично, и притом намеренно, прикончил кирпичом вульгарного субъекта, злоупотребившего его именем, чтобы на этом примере дать наглядный урок иным прочим. Я, как его временный заместитель, поступил бы, надо сказать, при подобных обстоятельствах не иначе. Да, ищите подлинного д'Артеза, господин обер-регирунгсрат, это поможет вам распутать дело. И мне лично вы оказали бы величайшее одолжение… Но мне пора уже ехать в Бад-Кёнигштейн. У нас там своего рода семейный форум, прошу прощения. Автобус отходит через четверть часа, я как раз успею.

Вот что было запечатлено на пленке и в протоколе, сделанном по этой пленке. В первую голову господин Глачке навел справки о Бальзаке у себя в управлении, но, так как ни одна душа не могла дать ему исчерпывающего ответа, он позвонил некоему журналисту, слывшему за человека сведущего. Поскольку же разговор не дал удовлетворительных результатов, протоколист получил специальное задание: раздобыть романы Бальзака и перечитать их, фиксируя внимание на деле д'Артеза. В своем кратком реферате протоколист мог лишь констатировать, что д'Артез — действующее лицо одного из романов, и даже не очень значительное, скорее второстепенное, о коем упоминается лишь в тех случаях, когда автор противопоставляет политической, коммерческой, общественной и литературной деятельности, так сказать, интеллектуальную совесть Франции, не признающую рыночных мод-однодневок и отвергающую присущий тому времени дух всеобщего предпринимательства. Ныне подобных людей не задумываясь назвали бы нигилистами именно потому и как раз за то, что они критикуют и ставят под сомнение расхожие, сулящие успех направления, лозунги и избитые истины пусть даже только тем, что молча держатся в тени. И вот этот абзац, сформулированный протоколистом без всякой задней мысли, честно и добросовестно, господин Глачке впоследствии, как мы увидим, выхватил из контекста и истолковал как единомыслие с бальзаковским д'Артезом и как нигилизм и, стало быть, как прямой выпад против службы государственной безопасности. Протоколист ушам своим не поверил, он ни о чем таком и не помышлял, сочиняя этот абзац, и пытался только представить по возможности исчерпывающий реферат. Но и Ламбер понял этот абзац, как господин Глачке, и сказал:

— Ну и задали вы ему перцу.

При составлении реферата протоколист еще не разбирался в том, что человек опытный опустил бы без труда, как романический вымысел и историко-литературный факт. В реферате он только отметил, что если Бальзак в своем д'Артезе даже изобразил некую известную ему личность, то прототип ее жил более ста двадцати лет назад, а следовательно, давным-давно умер и вопрос надзора за ним со стороны службы безопасности отпадает. Это замечание, составленное лишь для служебных целен, также вызвало бурное одобрение Ламбера.

— Давным-давно умер! Прекрасно, превосходно! Так и просится в пантомиму.

Одобрение, высказанное в подобной форме, показалось протоколисту в то время чуть ли не оскорбительным. Но по сути дела, Ламберу ни запись допроса, ни копия реферата, видимо, не пришлись по праву.

— Вы все еще мыслите категориями тайной полиции, — упрекнул он протоколиста, — а в результате все, что вы пишете, звучит иронически. Господин Глачке глуп, это легко заметить и еще легче высмеять. Но именно потому, что он глуп, он и ему подобные смертельно опасны. Эти вещи слишком серьезны, чтобы над ними кто-либо мог иронизировать. Даже вы, не в обиду будь вам сказано.

Все это, однако, не давало ответа на два вопроса, а именно: почему артист Эрнст Наземан избрал себе псевдонимом имя д'Артез и почему в Париже был убит некий подозрительный субъект с фальшивым удостоверением личности, выписанным на то же имя?

На первый вопрос господин Глачке отвечал очень просто:

— Имя д'Артез — всего лишь пароль некой тайной организации, старый-престарый трюк. А они-то считают себя бог весть какими дошлыми.

Вполне возможно, что господин Глачке сообщил свое мнение вышестоящим инстанциям в Бонн, а те в свою очередь передали его парижским коллегам. Дальнейшую переписку протоколисту уже увидеть не пришлось, он тем временем оставил службу в Управлении государственной безопасности.

Как ни смешно это звучит, но лично для протоколиста все завертелось-закрутилось именно благодаря чтению бальзаковских романов и, совершенно против его воли, настигло его, так сказать, врасплох. В прочитанных романах он, разумеется, наткнулся на имя Ламбера и почел своим долгом упомянуть о том в реферате. За что в виде исключения удостоился похвалы господина Глачке.

— Вот видите! Вот видите! — воскликнул тот. — Принесите-ка мне дело Ламбера.

На Ламбера, к слову сказать, уже было заведено досье. Хотя ничего из ряда вон выходящего о нем известно не было, но человек, годами пользующийся псевдонимом и затем внезапно, без видимой причины, вновь возвращающийся к своему подлинному имени, вызывает, естественно, подозрение. Что Ламбер-Лембке был родом из Дрездена и, видимо, все еще поддерживал дружбу с д'Артезом, не оставалось секретом для властей.

Итак, протоколист по долгу службы постигал романы Бальзака. Чтение их было ему поручено, и заслуженная в этой связи похвала господина Глачке могла при благоприятных условиях иметь важное значение для его карьеры. Вдобавок о книгах Бальзака вечерами можно было потолковать с коллегами и знакомыми, не разглашая служебных тайн, к чему обязывал протоколиста его долг. Знакомые, понятно, удивлялись и спрашивали:

— С каких пор ты читаешь романы?

Кое-кому это даже не нравилось. Особенно резко выразила недоумение некая особа, в ту пору состоявшая еще в близких отношениях с протоколистом, она не скрыла от протоколиста, что как в его интересах, так, возможно, и в ее собственных чтение это ей не по вкусу.

Словом, в то время как протоколист полагал, что имеет дело всего лишь с миром романтическим, с коим он обязан ознакомиться как служащий Управления государственной безопасности, с миром фантастическим, который он, юрист, ощущал реальностью лишь ночью, возвращаясь из гостей домой или засыпая в постели, и который уже на следующее утро, во время бритья или по дороге на службу, расплывался призрачным туманом, начальство насильно загоняло его в этот мир, чьим языком он, в сущности, еще не владел. Дело в том, что он получил от господина Глачке задание, почетное задание, как было ему объявлено, сойтись с упомянутым Ламбером, вступить с ним в личный контакт и осторожно выспросить его. Подобные задания, собственно говоря, были одним из элементов обучения младших служащих. Считалось, что молодому человеку, даже если ему суждено впоследствии занять высшие посты в министерстве, полезно, по крайней мере однажды, проявить себя на сыскной работе. Полученное им задание поэтому нельзя рассматривать наперед как оскорбительное. А что протоколист в самом непродолжительном времени будет безумно его стыдиться, вопрос особый. Чувство стыда, или как уж это назвать, впервые пробудилось в нем, как он теперь считает, во время допроса д'Артеза.

Во всяком случае, господин Глачке сказал:

— Для вас справиться с заданием никакого труда не составит. Вы собираетесь сдавать на асессора. Для этого нужны книги из библиотеки, а там, естественно, завязывается знакомство с библиотекарями. Не велика хитрость! Возможные затраты управление вам возместит. Разумеется, расходы должны быть оправданными. Вы поступите очень правильно, если пригласите этого человека как-нибудь вечерком на ужин в ресторан. Не в самый роскошный, конечно. А покажется вам, что беседа пойдет живее, пригласите свою уважаемую невесту, я это полностью одобряю. Женщины подмечают мелочи, а при известных обстоятельствах именно мелочи могут оказаться весьма полезны. Значит, договорились, дорогой мой! И ни о чем не тревожьтесь. Разумеется, я распоряжусь, чтобы субъект этот был взят под наблюдение также одним из наших агентов. Надо же наконец раскрыть их тайную организацию, пусть в настоящее время и не представляющую опасности. Подобной роскоши, как их существование, мы себе позволить не можем.

Вот уже полтора года, как состоялся этот разговор. Уважаемая невеста, о которой счел необходимым упомянуть господин Глачке, перестала быть невестой, едва протоколист оставил службу. Но чувство стыда осталось. Даже сделанные в ту пору заметки, послужившие основой для этих записок, не могли заглушить его. А может быть, это всего-навсего нерешительность, этакая слабость в области желудка и стыд за нерешительность, которого прочие люди вроде бы и не ощущают?

Спустя два месяца после описанных событий произошло другое убийство, на этот раз во Франкфурте. Д'Артез находился за границей, так что никакого отношения к нему иметь не мог. Кроме того, речь в данном случае шла о банальном убийстве из ревности, загадок оно не задавало, и полиция разобралась в нем очень быстро. Но имелись в этой истории два обстоятельства, которые как будто указывали на д'Артеза.

Убитый, как нарочно, был тот шпион или агент, которого по поручению господина Глачке приставили наблюдать за Ламбером, — бывший полицейский, уволенный уже много лет назад за какие-то правонарушения, а ныне привлекаемый службой безопасности для мелких шпионских поручений, словом, субъект весьма сомнительный. Убийца же был итальянец из привокзального квартала, где он проживал на полулегальном положении.

Как реагировал господин Глачке на второе по счету убийство, протоколист лично не наблюдал, к этому времени он уже оставил службу. Следствие по делу входило в обязанность уголовной полиции. Связь со службой безопасности, надо думать, постарались затушевать, во всяком случае, в сообщениях прессы ни слова об этом не говорилось.

Еще одно обстоятельство должно было заставить господина Глачке призадуматься: убийство было случайно обнаружено Ламбером, который и сообщил о том полиции чуть ли не как свидетель-очевидец. Мало того, протоколист также случайно присутствовал при этом событии, ибо находился в момент убийства в комнате Ламбера и сидел там уже около часу. Этот факт, а также алиби того и другого полиция, разумеется, проверила. Но поскольку убийца был быстро найден, вышеизложенное событие никого больше не интересовало. Ламбер же только пожимал плечами.

— За последнее время мы наблюдаем некое увлечение подобного рода скучными убийствами, — заметил он.

Тем не менее многое в этом эпизоде оставалось загадочным, притом не только для господина Глачке, который, так сказать, кормился загадками, но и для протоколиста, случайного свидетеля. Ему и сейчас непонятно, как удалось Ламберу чисто зрительно заключить, что происходит убийство.

— Что же тут такого? Я это заранее предвидел. Вот и все, — возразил Ламбер.

Но ответ его скорее вносит еще большую неясность в это дело.