Избранное: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Во всяком случае, выход как будто удался Эдит на славу. Приобретенной же по этому поводу траурной одежде, увы, еще раз нашлось применение, и, к сожалению, куда быстрее, чем можно было предположить. Почему и протоколист получил представление о черном платье Эдит, дорогом пальто и шляпке с крошечной вуалеткой.

Произошло это на похоронах Ламбера, у которого в университетской библиотеке внезапно случился инфаркт, и два дня спустя он скончался в больнице. Возможно, он уже давно хворал и не берег себя, но никому не говорил ни слова. Д'Артез был как раз на гастролях в США, и Эдит пришлось решать все самой, протоколист только оказывал ей посильную помощь. Что Ламбера следует перевезти в Висбаден, где в 1949 или 1950 году скончалась его жена, решить было легко. А вот давать ли извещение в газету, хотя бы и после похорон? Если да, то каков должен быть текст? И главное, с каким именем должно появиться извещение? Дело в том, что фамилия Ламбера была вовсе не Ламбер, его настоящее имя и фамилия были Людвиг Лембке. Но Эдит с полным основанием заявила:

— Какое нам дело до людей, знававших его как Лембке! Ламбер только рассердился бы. Да и папа тоже.

В конце концов во «Франкфуртер альгемайне» было опубликовано следующее извещение:

1911–1966

ЛУИ ЛАМБЕР.

С прискорбием

д'Артез

Эдит Наземан

и фамилия протоколиста.

Эдит настояла, чтобы и протоколист подписался. Она сослалась на Ламбера и на отца и не посчиталась с возражениями протоколиста. Установить, обратил ли внимание на это извещение хоть один человек, не представляется возможным. Кому и что было известно о Луи Ламбере? Большинство знавших его людей умерло, или погибло в войну, или потеряло ко всему интерес.

Эдит и протоколист выехали утром из Франкфурта в Висбаден. Протоколисту пришлось принести извинения, вид его никак не гармонировал с костюмом Эдит. Он, разумеется, был в темном костюме и купил себе по этому случаю черный галстук, но все же надлежащим трауром это не назовешь. А так как собирался дождь, то протоколист из предосторожности захватил еще светлый плащ. У Эдит же был черный зонт с длинной ручкой.

Эдит с протоколистом оказались единственными, кто провожал гроб. Но это было в порядке вещей, кроме, разумеется, отсутствия д'Артеза.

О том, чтобы пригласить священника, не могло быть и речи. Эдит даже не знала, к какому вероисповеданию принадлежал Ламбер — к католическому или евангелическому. К тому же хоронили ведь не Людвига Лембке, а Ламбера. Эдит горько плакала у гроба, это не забывается. И у протоколиста выступили слезы, он ведь еще ни разу не видел Эдит плачущей. Легко людям говорить, что в подобных ситуациях жалеешь только себя.

Ламбер не уставал повторять: какие же вы счастливые — у вас нет прошлого! Но вот Эдит и протоколист внезапно обрели прошлое, они вместе стояли у гроба и вместе проливали слезы. И это было своего рода прощанием.

Обо всех этих делах — о погребении престарелой госпожи Наземан, о вскрытии завещания и о том, что при этом обсуждалось, — господин Глачке, насколько известно протоколисту, понятия не имел. Во всяком случае, ко времени так называемого допроса.

Господин Глачке вынужден был, разумеется, объяснить посетителю причину вызова. Сделал он это неохотно и не раз и не два высказал просьбу сохранить их свидание в секрете, хотя речь шла о деле весьма обыденном и никакой надобности скрытничать не было. Каждый француз, читающий газеты, мог еще два дня тому назад прочесть о том сообщение, которое не преподносилось даже как сенсация, так мало придавали этому значения. «Фигаро» среди ежедневных полицейских сводок поместила всего-навсего заметку в несколько строк. Но, оглядываясь назад, этому приходится лишь удивляться — на сей раз пресса в известном смысле дала маху. Очевидно, дело представлялось газетам столь незначительным, что они послали к месту происшествия самых неопытных репортеров, любой более или менее тертый журналист, пусть даже без особенно обширных литературных познаний, узнав имя жертвы, навострил бы уши. Во всяком случае, полиция, уголовная или тайная, оказалась на сей раз более зоркой, чем пресса.

Быть может, господин Глачке пустил в ход всего лишь древний как мир полицейский трюк? Просьбой о конфиденциальности часто ловят допрашиваемого на удочку, добиваясь показаний, которых тот в противном случае не дал бы. Подобная игра на тщеславии в отношении такого человека, как д'Артез, была более чем неуместной, но откуда мог это знать господин Глачке? Да и протоколист, для которого проблема д'Артеза в ту пору была еще чем-то новым и никакого личного интереса не представляла, не подозревал об этом. Он сидел в своей душной кабине и прежде всего следил за работой магнитофона. Неуклюжие, избитые приемы господина Глачке отнюдь не привлекли его внимания. Однако, прослушивая запись, он заинтересовался беседой и насторожился. Главное, при прослушивании становится ясно, что д'Артез разыгрывает простачка, будто бы не понимающего приемов господина Глачке, и это с первых же слов дает ему перевес над господином Глачке. По-видимому, это обстоятельство и привело господина Глачке в ярость, и он, как и следовало ожидать, вообразил, что имеет дело с человеком подозрительным и опасным, все непременно что-то скрывающим. Только этим и объясняются те поистине смехотворные и к тому же обременительные для государства меры, которые предпринял господин Глачке после допроса.

Протоколист многое бы дал, чтобы присутствовать при допросе. Однако так уж сложилось, что воспроизвести эту сцену он может лишь акустически или же по сделанным с пленки записям, фотокопии которых, разумеется, были посланы в Центральное управление. Но даже прослушивание пленки дает ясное представление о разыгравшейся сцене. Ни разу в тоне д'Артеза не удалось уловить и тени иронии, что то и дело напрашивалось бы, если бы вы попросту прочитали протокол. Он чрезвычайно внимательно выслушивал сообщения и вопросы господина Глачке, чем только вызывал его раздражение. Он и на вопросы отвечал вежливо, чуть снисходительно, небрежным тоном, как бы говоря: разве вас может интересовать подобная дилетантская информация? При этом он каждый раз так далеко отходил от сути вопроса, раздвигая тему беседы до беспредельности, что господину Глачке стоило огромных усилий не потерять почву под ногами.

Д'Артезу, вне всякого сомнения, было известно, что их беседа записывается на пленку, ныне протоколист совершенно в этом убежден. И не только потому, что, по словам Ламбера, каждый, конечно, принимает в расчет, что его подслушивают, — в этом можно усмотреть чудачество. Но тут произошел пустячный инцидент, который как будто подтвердил догадку.

Когда так называемый допрос был окончен — о чем можно было судить не только по репликам, но и по шуму отодвигаемых стульев, когда оба господина встали, — протоколист выключил магнитофон и прислушался у двери, ведущей из кабины в небольшую комнату, где стоял его письменный стол. Через эту комнату оба, д'Артез и господин Глачке, должны были непременно пройти. Разумеется, господин Глачке проводил посетителя до самых дверей канцелярии, не переставая благодарить за любезность. Когда они прошли, протоколист приоткрыл дверь и, глядя им вслед, видел, как они шли через приемную, где секретарша печатала на машинке.

Естественно, он видел их только сзади. Д'Артез приветливо кивнул секретарше, а господин Глачке продолжал бормотать учтивости. Но у двери, ведущей в коридор, это и случилось. Протоколист вынужден признать, что, движимый любопытством, забыл об осторожности. Господин Глачке открыл перед д'Артезом дверь. Они пожали друг другу руки на прощание, и д'Артез, естественно, еще раз обернулся. Вот тут-то протоколисту и показалось, что д'Артез подмигнул ему из-за плеча господина Глачке.

Эдит Наземан, когда протоколист рассказал ей этот эпизод, заметила:

— Похоже на папу. Он все подмечает, даже мелочи, на которые и внимания не обратишь.

Но должно быть, и господин Глачке кое-что заметил. Взбешенный, набросился он на протоколиста и осыпал его упреками.

— Вы все провалили! — ярился он. — Сделайте-ка одолжение, принесите пленку. Да живей! Живей!

Ниже приводится текст допроса. Опущены лишь вводные фразы, которыми господин Глачке приветствовал д'Артеза и приносил ему извинения за то, что его побеспокоили. Излишне и говорить, что, обращаясь к д'Артезу, господин Глачке называл его «господин Наземан».

Глачке. По всей вероятности, речь идет об одном из рядовых запросов парижской полиции, и дело это нас ничуть не касается. Несколько дней назад, точнее, четыре дня назад, на улице Лористон был обнаружен труп мужчины.

Д'Артез. Улица Лористон? А где она находится?

Глачке. Это сравнительно тихая боковая улица между авеню Виктора Гюго и авеню Клебер, в каких-нибудь пяти минутах от площади Этуаль (господин Глачке сам лишь недавно ознакомился с положением этой улицы по плану Парижа). Да, как я уже сказал, тихая улица. Магазинов немного, одно-единственное новое административное здание, небольшая гостиница, если не ошибаюсь, а в остальном старомодные многоэтажные дома. Смахивает на тупик, хотя таковым не является. Поначалу так кажется, оттого что расположена она выше, чем обе большие улицы. С авеню Виктора Гюго к ней даже ведет лестница. Но к чему я об этом распространяюсь, прошу прощения, вам все это хорошо известно.