— Потому вы и стали звать?
— Да, может быть, потому, чтобы испробовать и это крайнее средство.
— А почему еще?
— В такую погоду легко замерзнуть, стоит только присесть и задремать. Вот почему еще.
— Вы, значит, боялись, что с женой случится что-то подобное?
— Да, вероятно.
— И тогда вы стали выкрикивать ее имя?
— Да.
— Часто? Я хочу сказать, вы много раз повторяли ее имя?
— Я недооценил снег. Со мной это случилось в первый раз. Снег поглощает звуки. А потом теряешь ориентир.
— Какой ориентир?
— Не можешь ориентироваться. Я кричал не в том направлении.
— Вы, стало быть, считаете, — спросил прокурор, — что жена пришла бы к вам, если бы услышала ваш зов?
— Само собой разумеется.
— Что кажется вам само собой разумеющимся?
— Когда человек слышит свое имя, ему не остается ничего другого, как вернуться. Но естественно, это должно быть его настоящее имя.
— Что вы хотите этим сказать?
— Я звал неправильно. Выкрикивал имя, на которое она больше не откликается.
— Означает ли это, что ваша жена живет под чужим именем?
— Ну вот, вы начинаете сначала. Это ведь чисто внешнее обстоятельство, не имеющее никакого значения. Возможно, материал для полицейского протокола, но здесь это, ей-богу, неинтересно слушать.
— Что вы! Обвинению это чрезвычайно интересно, гораздо интереснее, чем рассказ о снеге.
Между прочим, с той ночи прошло уже несколько месяцев. Может быть, за это время подсудимый вспомнил имя, на которое его жена сейчас откликается?
Подсудимый сказал «нет», но с большими колебаниями, и то сперва скользнув взглядом по рядам зрителей.
— Мне следовало бы ее увидеть, тогда, наверно, я вспомню имя.
И тут подсудимый неожиданно повернулся к председателю суда.
— По-моему, мы совершаем ошибку, господин председатель суда, если вы позволите это заметить. Мы говорим здесь о моей жене так, словно она часть меня, часть моего тела. Теперь это больше не соответствует действительности. Возможно, что и раньше не совсем соответствовало, но об этом поздно спорить, теперь, во всяком случае, сама посылка неправильна, я уверен, мы должны говорить о ней не как о моей жене. Я искал ее следы во время вьюги, по их занесло снегом. Я звал жену по имени, вероятно часто и долго — вы утверждаете, что это происходило целых четыре часа, — ничего не помню, снег поглотил ее имя. Итак, с этим покончено. Таким образом мы не найдем человека снова. Можно найти пальто. Но даже… аромат носового платка и тот был уничтожен с помощью химической экспертизы. Вот в чем заключается наша общая ошибка.
— Вам часто снятся такие сны, как со снегом? — спросил прокурор, очевидно чтобы помочь председателю суда выйти из затруднительного положения.
— Это был не сон, это было действительное переживание, — сказал подсудимый, но без всякой агрессивности.
— Ну хорошо, — сказал председатель суда. Он явно должен был собраться с духом, чтобы произнести последующие слова. — До сих пор я надеялся, что уберегу суд от истории со снегом. Но теперь мне ясно, что это никак не удастся. Правда, я не надеюсь, что суть дела от подобного разбирательства прояснится — как раз наоборот, нас самих занесет этим злосчастным снегом. Прошу соблюдать тишину! Раньше, когда мы вас спрашивали, подсудимый, зачем вы подали своей жене меховое пальто — я имею в виду минуты перед самым вашим уходом из дома, — вы сказали, будто боялись, что станет холодно. Ваши опасения подтвердились? Стало и впрямь холодно?
— Да, очень. Меня всего трясло.