Испанские репортажи 1931-1939: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Алькальд сидит озабоченный. На столе списки мобилизованных, книга для записи браков, рыжее седло и портрет молодого Горького. Наконец, он что-то придумал:

— Подвези меня.

Мы едем в полевой штаб бригады X. Алькальд объясняет комиссару:

— Такие дворы есть, где одни женщины…

Комиссар расспрашивает. Можно ли представить себе алькальда деревни, занятой фашистами, который, размахивая широкими, узловатыми, как корни дерева, руками, говорил бы фашистскому полковнику:

— Слушай, надо подсобить. Потом насчет трактора… Тебе легче достать, а мы в два дня обмолотим.

Комиссар, подумав, соглашается:

— Завтра с утра пришлю ребят. Сорок хватит? Трактор достанем.

Комиссар угощает алькальда папиросой. Трудно, ох, как трудно с табаком!

— Табак в этом году неважный. Зато пшеница замечательная. А как у вас с укреплениями?

— В порядке. Вчера оттуда двое перебежали…

Они говорят друг с другом, как старые приятели. Они никогда прежде не встречались, но алькальд знал, что может прийти к комиссару и тот, несмотря на военные заботы, войдет в его крестьянское дело. В этом все отличие республики от фашистской Испании, в этом залог победы республики.

Полдень, поля опустели — зной немилосердный. Я обедаю в крестьянской семье. Суп, потом фасоль с салом, потом салат. Кофе (только сахара нет). Хлеба много, и хлеб хороший. Говорят о политике:

— Мы слушали Негрина по радио. Плохо было слышно, но говорил он правильно. Если те придут, куда нам податься?..

Этому лет шестьдесят. Три сына на фронте. Потом он спрашивает меня:

— Какой у вас в России табак?

У него полполя отведено под табак, и он расспрашивает как специалист. Пришел алькальд:

— Слушай, у вас в Барселоне с этим туго… Я. тебе дам курицу.

Тревога: вражеская авиация. Альгвасил не доиграл партии в домино.

Он жалуется:

— Боюсь. Я где только не был? Во Франции был, в Италии был, в Мексике был. Я моря не боюсь, землетрясения не боюсь, ядовитых змей не боюсь, честное слово! А вот этого боюсь.

Альгвасил — болтун. Впрочем, у него такое ремесло. Ему под пятьдесят, он недавно женился и, видимо, счастлив. Конечно, не будь этих «юнкерсов»!..

— Теперь у нас нет больше ни одного безземельного. Только я безземельный. Но как я могу возиться с землей, когда я занят государственными функциями? Конечно, алькальд — глава Пуидж Верда, но он сидит и думает, а я объявляю. Следовательно, я — язык алькальда. А на что годен человек без языка?

Ночь. Один из беженцев рассказывает:

— Они прошлым летом зажигательные бомбы кидали. Двести фанег126 пшеницы сожгли.

Алькальд бормочет:

— Хоть бы комиссар не подвел!

Комиссар не подвел: с утра в полях бойцы бригады X. Это — кастильские крестьяне. Они работают на совесть: на несколько часов они вернулись к любимому делу.

Армия республики — на три четверти крестьянская армия. С оружием в руках крестьяне защищают свою землю. Но и те, что в тылу, сражаются: они не хотят отдать врагу ни одной скирды. Они сеют под артиллерийским огнем, и я знал в Сьетамо крестьянку, которую убила бомба, когда она жала полосу. Прошлым летом я попал в деревню Вальдеморильо — это возле Эскуриала. По приказу военного командования деревня была эвакуирована. Крестьяне поместились в брошенных бараках. Стоял сухой, горячий июнь. Снаряды громили домишки Вальдеморильо. Но каждый день — только вставало солнце — крестьяне подымались к линии огня: они убирали хлеб. Я был позавчера в каталонской деревушке Алькалечос. Деревня пуста: она под огнем неприятеля. Крестьяне ушли в тыл. Но с утра поля оживают. Наперекор пушкам женщины спокойно режут колосья. Я знаю, многие скажут: «инстинкт». Не будем играть словами. Это тяжелая крестьянская работа — из века в век, и это — мужество высоких, худых, чернобровых женщин.

Я видел, как снаряд вырвал клок нивы. Это было мучительно, сам не знаю почему. Часто я видел, как снаряды ломают деревья, крошат дома, взрывают землю. Но вот это черное пятно среди колосьев казалось раной на живом теле. Может быть, виной тому воспитание? В детстве, когда я ронял кусок хлеба, мне говорили: «поцелуй». Хлеб был образом труда, тяжелого и высокого.

[126] Фанега — около 60 аров.