Покинув музей, я вспоминаю о людях,
которых трудно заставить жить — их упрямство неодолимо.
г
Человек спокоен, вполне спокоен.
Душа его безмятежна.
Но вот возникает в ней легкое движение.
Человек уже неспокоен, человек нервничает, человек волнуется,
человек уже разволновался. Все в нем кипит, все в нем бурлит, все в нем бушует.
Целая буря в его душе, целая буря!
Страшно смотреть на человека, страшно!
Успокойся, дорогой человек, успокойся!
Постепенно, понемногу, полегоньку буря стихает.
Человек спокоен, опять спокоен.
Только где-то по краям его души еще что-то плещется и колобродит, что-то колеблется и дрожит.
Хорошо,
что человек успокоился!
и вдруг снова буря,
снова ураган в душе человеческой и снова деревья в ней гнутся до земли и падают,
вырванные с корнем!
Дайте человеку пузырек с валерьянкой — нервы у него шалят.
Охота на химер запрещена, но браконьеры всегда найдутся.
Однажды в лесу я наткнулся на мертвую химеру.
Она была огромна и несуразна.
У нее было множество конечностей, но не было головы, совсем не было головы, не было даже намека на голову.
«Бедняжка!— подумал я.—
Эти браконьеры, не разбираясь, палят во все живое, во все, что с головой, и во все безголовое.
Хорошо бы,— подумал я,— написать стишок
и срифмовать химеру с браконьерами, хорошо бы в этом стишке изобразить охоту браконьеров, хорошо бы
описать мертвую безголовую химеру, изрешеченную пулями жестоких браконьеров».
Впрочем,