эту удивительную чакону Баха? Стыд-то какой!
И тут ко мне подбегает совсем крошечная девочка.
— Не плачьте, дяденька!— говорит она.—
Я еще тоже не слышала эту потрясающую чакону Баха. Правда, мама говорит, что я от этого плохо расту.
В ту ночь мы слегка выпили.
— Вот послушай!—сказал Альбий.—
«Паллы шафранный покров, льющийся к
нежным стопам, Пурпура тирского ткань и сладостной флейты
напевы»1.
— Неплохо,— сказал я,— но ты еще не нашел себя.
Скоро ты будешь писать лучше.
— Пойдем к Делии!— сказал Альбий,
и мы побрели по темным улицам Рима, шатаясь и ругая раба
за то, что факел у него нещадно дымил.
— Хороши!— сказала Делия, встретив нас на пороге.
— Нет, ты лучше послушай!—сказал Альбий.—
«Паллы шафранный поток, льющийся к дивным
стопам,
Тирского пурпура кровь и флейты напев
беспечальный».
— Недурно,— сказала Делия,— но, пожалуй, слишком красиво.
Раньше ты писал лучше.
В ту ночь у Делии
мы еще долго пили хиосское,
хотя я не очень люблю сладкие вина.
Под утро Альбий заснул как убитый.
— Ох уж эти мне поэты!— сказала Делия.
— Брось!—сказал я.—
Разве это не прекрасно:
«Паллы шафранные складки, льнущие к милым